Мотылек и Ветер

Отца на время пожить к себе перевез, чтобы лишних людей в квартире не было. Ирис… я даже подойти к тебе не смел. Зарекся, что пока год не пройдет… если бы не сбои, не пропажи одиночек… я не хотел себя выдавать. И к себе везти не собирался, как с ума сошел, само вырвалось – и желание поцеловать тебя и просьба.

— Почему не хотел?

— Потому что ты еще… ранена. Тебе с любыми людьми больно, вся в панцире. А появись я, хоть с намеком на личное, ты бы… что? Даже в эти дни, Ирис, я думал, что наломал дров, увлек на слабости, и ты будешь избегать меня всеми силами.

Если бы ты вчера не пришла такая, я бы и в большем себя не выдал. Я боялся спугнуть тебя чувствами, рассчитывал силу их скрыть… едва знакомый, чужак, лучше притвориться спонтанно увлеченным, чем схватить тебя и обнять так сильно, как всегда хотел, открыться, что люблю больше жизни…

Он не устоял на месте и подался вперед, но меня не коснулся. Юргена словно залихорадило, - глаза горели, скулы совсем покраснели и голос не только осел до шепота, но и дрогнул:

— Раз сказал, мне назад дроги нет.

Даже если посмотришь, как на маньяка… С ума по тебе схожу, хочу жить с тобой, любить тебя и не отпускать никогда. Оттолкнешь, сбежишь, не стану тебя донимать и преследовать. Сам виноват. Не сумел по-человечески, не по шагам, а лавиной… не выдержал…

Между нами была даже близость, и недавно, минуты назад - объятие и поцелуй, но прямо сейчас Юрген не смел никак меня тронуть. Он разрешения ждал. Его трясло от эмоций, и едва я поняла, отчего он скован, что за мной ответ или действие, как шагнула и обняла.

Юрген не договорил ту фразу. Выдохнул тяжело, резко, почти стоном, и стиснул меня до боли.

— Милая моя, любимая, сердце мое, мотылек…

Мне стало стыдно от ощущения, с какой жадностью я уловила эти слова. И еще хотела. Юрген температурил – весь был горячим, я его через одежду чувствовала, а лицо и руки особенно. Значит, всегда такой огненный? Он целовал в губы, в шею, в веки, щеки и волосы, а потом опять прижал к себе. Я так и повисла у него на шее, не чувствуя пола ногами, положив голову на плечо.

И отчего-то чувство стыда за свои эмоции только усиливалось. Мне нельзя было слушать Юргена и соглашаться на «любимую». Плакать хотелось, и прямо жгла язык просьба: «Скажи так еще раз. Скажи!». Пришлось зажмуриться и сцепить зубы.

— Никому тебя в обиду не дам, Ирис… девочка моя, никогда тебя не оставлю, если сама не прогонишь. Только дай шанс, поверь мне, я все для тебя сделаю, милая.