Прости меня, Луна

Стало невозможно находиться во дворце, душа рвалась в дальний лес. Собрал ватагу охотников, псов, натасканных на дичь, и уехал в ночь.

Как не заблудился? Вела, должно быть, золотая звезда, которая и в ту ночь, перед бураном, слепила глаза, когда он обессиленный лежал рядом с погибшим конем. На нее и сейчас Берелив смотрел и молился, чтобы успеть.

Не успел. Ходица умирала. Лишь хватило сил на прощальный поцелуй и наставление: «Береги ее».

Девочка, дитя любви. Даже не думал спрятать, отдать какой–нибудь крестьянке, чтобы тайком навещать.

Летел словно на крыльях к супруге.

– Вот! У нас с тобой теперь есть дитя! – ведь знал, как царица кручинится, что не может зачать. Уже больше пятнадцати лет, а нет и намека, что счастье случится.

Повинился, конечно.

Вроде простила. Даже соизволила имя ребенку дать. Стелла.

Он не возражал, хотя видел дочку Касей, Касатушкой. Но и данное женой имя нравилось. Стелла – это звезда. Та, самая яркая на небосводе, что вела к ее матери и десяти дням любви.

Жалел ли, что не остался с Ходицей? Жалел. Конечно, жалел. Часто вспоминал. Даже снились и хижина, и ее хозяйка. Тепло. Любо.

Эх, не был бы он царем!

– Чего стоишь, милая? Пойдем! – а руки уже опустил. Понял, что дочь не прыгнет, как бывало. Выросла. Тринадцать уже. – Я усадьбу тайно купил. Будешь в ней хозяйкой. Имя тебе поменяем, чтобы соседей не смущать. А я буду наведываться. Как отправлюсь на охоту, так обязательно к тебе заскочу.

– Нянька… – дочь голову не повернула, только руку с оттопыренным указательным пальцем подняла.

– Что нянька? Бери с собой! – от пьяного куража голова кружилась.

«Это же надо! Собственную дочь похищаю!»

Кошка морду высунула из–под лавки.

– И кошку бери!

– Нянька… – а дочь опять за свое.

– Негоже девочке, словно воровке, жить крадучись, – нянька вышла вперед, растопырила руки словно крылья. «Ну чисто наседка, прячущая свое дитя». – У нее судьба иная. Все определено. Ступай, батюшка, с богом.

И действительно, разлился по лесу звон, заглушивший и голоса, и конское ржание, и ветер, что только что с завыванием тряс верхушки сосен. Собаки заскулили, лошади начали перебирать ногами, а иные и вовсе приседать. Печаль–тревога сжала сердце, легла камнем на грудь, не давая вздохнуть.

Берелив так и остался стоять у дороги застывшей фигурой, когда кони, впряженные в повозку, тронулись.