Дары Пустоты

Эгоизм в действии, Ваше Высочество.

— Эгоизм? — приподнял брови Лукьян.

— Разумеется. Кто придумал искусственный свет? — спросил он и выдержал паузу. — Человек, которому не нравится, когда садится солнце, и когда оно встаёт.

— Я думал вы поддерживаете прогресс.

— Конечно, — удивился он. — Жду не дождусь когда эти лампы появится и у министров. Не думайте, что раз мы седые или лысые, то не хотим идти в ногу со временем.

Лукьян чуть улыбнулся, и на секунду показалось, что печаль его оставила.

— Вы идёте на совет? — вернулся цесаревич к прежней угрюмости и сел за стол, с усталостью глянув на клубнику с творогом.

— А как же, — дёрнул бровями Воррал и отпил белого вина.

— Южные земли вне вашей компетенции, — добавил Лукьян и снова посмотрел в сторону двора, откуда доносились резвые крики кипящей работы.

— Нелепые требование южан не единственная тема для обсуждений. Асшекская граница на повестке дня, — важно заявил он и придвинул ближе тарелку с лимонными бисквитами. — К тому же интересно будет послушать, что они решили делать с беженцами из Абисалии, если их так можно назвать.

Бедняги не могут переселиться, получить гражданство, вынуждены жить на отведённой закрытой территории едва ли пригодной для земледелия. Ситуация почти катастрофическая на самом деле.

— Ходят слухи, что некоторые возвращаются на родину, — мрачно произнёс Лукьян.

— Забавно да? Покровительство Империи ничуть ни лучше ига Асшексии, — ухмыльнулся Воррал.

— Абисалия развалилась по нашей вине, — с упрёком заявил он.

— По чьей тогда вине развалилась Империя?

Дядя любил задавать неоднозначные вопросы, заставляя престолонаследника рассматривать проблему с разных сторон.

“На всё есть причина”, — говорил он.

Цесаревич затих и всё больше погружался в отчаяние, чувствуя как некая пружина внутри его тела сжимается. Ему хотелось действий, хотелось перемен. Безусловно дядя имел его уважение, но Лукьян был категорически не согласен. Как старый больной лес умирает в пламени засушливого лета, давая место для новых побегов, так и старый порядок должен умереть, чтобы дать родиться новому миру.

— Знаете, дядя, иногда мне кажется, что я доживаю вторую жизнь, — неожиданно сказал цесаревич, избегая взгляда дяди. — За свои шестнадцать лет я много повидал, и чем больше я вижу мир, тем сильнее моё недовольство.

— Вы слишком мало думаете о том как оно есть, и слишком много о том, как оно должно быть, — бросил министр между делом, не отрываясь от бисквитов.

— Да наверно, — тихо сказал Лукьян.