Человечья магия

Рядом с такой улыбкой все что угодно покажется подозрительным, возможно, новый запах тут вовсе и ни при чем.

Лия делает большой глоток своей приятно пахнущей и омерзительной на вкус черной грязи, но вместо того чтобы заняться креплением датчиков себе и Рристу (тот никогда не заморачивается подобными мелочами), отходит к оккупированному хвостатым креслу. Ррист развалился в нем со всеми удобствами, только что ноги на подлокотник не закинул, зараза. Лия облокачивается о спинку свободной от чашки рукой, посматривает на меня искоса.

Вид у нее по-прежнему довольный и загадочный.

А потом происходит небывалое. Ррист протягивает руку и забирает у Лии чашку. Подносит ее к лицу, нюхает, шевеля тонкими по-кошачьи чуть приплюснутыми ноздрями. Касается края чашки губами и делает большой глоток — я вижу, как вздрагивает его гортань под тонкой кожей. И даже не морщится. А Лия продолжает улыбаться, облокачиваясь о спинку кресла и хитро поглядывая то на Рриста, то на меня. И глаза ее сияют…

Когда я был совсем маленьким, у нас жил ханорик.

Белый пушистый смерчик, полметра кипучей энергии и бешеного обожания. Охотником он был потрясающим, давил всё, что посмело шевельнуться в ближайшей округе вовсе не потому, что мы его плохо кормили. Да и не видел я ни разу, чтобы он ел добытое. Просто он был азартен и обожал хвастаться. Добычу он приволакивал к порогу дедовой комнаты, раз и навсегда установив для себя истинного вожака нашей небольшой стаи. И чем сложнее была притащенная добыча, тем с более горделивой небрежностью швырял ее наш куро- и крысобой к дедовым дверям. Куры бы ладно еще, эту погань проредить никогда не лишнее, а вот за откармливаемых к зимнему равноденствию мясных пасюков несколько раз приходилось серьезно извиняться и даже платить, соседи ругались.

Когда я подрос и начал притворяться человеком, жалобы как-то сами собою сошли на нет. Хотя наш пушистый Крысобой продолжал разбойничать еще долго. И каждый раз приносил добычу деду. А дед каждый раз его хвалил, восторженно и искренне — даже если потом приходилось извиняться.

Так вот, когда Крысобой швырял на порог свежезадавленную дикую курицу размером раза в четыре больше себя самого — могу поклясться, что на его белой пушистой мордочке проступало то же самое выражение горделивой небрежности и затаенного самодовольства, с которым сегодня смотрела — не смотрела! — на меня Лия.

Хорошо, что я уже сидел — хоть и на жёсткой табуретке. Пол, он куда жестче. Особенно если садиться на него со всего размаху.