А где-то в соседнем дворе…

И Тим не смеет ослушаться, рассказывает все, что помнит, а заодно дает самому себе слово никогда и никому более не заикаться о снах — так самому спокойнее. Затем он пьет красное вино с примесью каких-то трав — для поправки здоровья — и слушает спор Альберта и Хуана. Первый хмурится, на его морщинистом, загорелом лице мешаются обеспокоенность, неверие и страх. Хуан перечисляет по именам богов Океании, Америки и южных островов — как он их только всех запомнил? — упоминает морских дев и каких-то уж совсем экзотических существ, не встречающихся даже в мифах.

Постепенно Тима смаривает усталость и опьянение. Он смежает веки, но сквозь дрему продолжает слышать:

— Если бы твоего парня заманивало море, я бы решил, что виной всему Эспиритус де ла Олас, но Тимми же не только в глубину тянет... Маэстро де Суэнос, возможно, руку-крыло приложил. А может и хуже.

— Еще хуже? — глухо переспрашивает Альберт.

— Повелитель памяти. Ну... это если ты веришь в то, что душа несколько жизней прожить в состоянии...

— Не исключаю.

— Твой племяш случайно чего плохого не натворил? Людям или морским тварям зла не делал?

— Рыбу ловил, но ты поищи того, кто здесь этим не промышляет, а в остальном ты ж его сам застращал. Еще в детстве: на скалы не суйся, к черным камням не ходи и ни в коем случае не купайся ночью. Оно и правильно, конечно.

— Правильно, — соглашается Хуан. — У нас под утесами спрутье лежбище. А знаешь, как изображали повелителя памяти наши предки? Спрутом, — он откашливается и на минуту замолкает, льется в кружку то ли чай, то ли ром.

— Парню твоему не просто страшилки показывают, а моменты смертей. Возможно, что и его собственных.

Тим хотел вмешаться, сказать, что все неправда, не достойно внимания и, тем паче, обсуждения. Сколько он себя помнил, ему всегда снилась всякая дрянь. Он до сих пор просыпался от чувства падения в бездну или умопомрачительной скорости, однако перед глазами уже рассыпался цветной калейдоскоп, голова кружилась, а тело становилось ватным и непослушным.

…Где-то ржали кони и переговаривались стражники.

От привычной жизни его отделял лишь полог цветастого шатра и несколько табличек, разбросанных по цветастому красно-золотому покрывалу. Оно лежало прямо на земле, а сам Тим сгорбился на низкой походной кушетке. Он никогда не верил в гадания, пусть и разрешал хорошеньким девушкам на деревенских гуляниях пытать его судьбу. Они все говорили одно и то же: о долгих летах жизни и семье; о том, что быть ему великим капитаном.