Второе Пришествие Эпимете́я

— Вы имели в виду нашу следующую встречу? 

— Да, а что? — подтвердил Герман и в свою очередь встревожено посмотрел на академика и, главное, на НЕЕ. — Вы уж сомневаетесь в том, что она будет иметь место? 

— Она уже имеет место быть, — загадочно ответил академик. — Я же вам уже говорил, в этом мире отсутствует понятие времени. Поэтому, прошлое, настоящее и будущее здесь неизменно сливаются в единое целое. И после этого, их уже невозможно отличить друг от друга. Но...

Академик запнулся, нервно покусывая губы и в нерешительности, заглядывая попеременно — то в глаза Германа, то девушки.

— Ваше присутствие, молодой человек, — наконец продолжил он, — я пока не могу понять почему, но вносит в этот мир несвойственную ему сумятицу. Прежде незыблемые по своей определенности наши общие прошлое и будущее стремительно меняются. Хотя этого, в принципе, не может быть. Теперь, я уже не уверен в том, что все мои наблюдения и прежде полученные представления об этом мире верны.

— Ну к миссии постоянного возмутителя спокойствия, скажем, мне не привыкать, — попытался сгладить возникшую напряженность в их с академиком общении Герман. — Что же касается вашего замечания по поводу вечности, то лучше быть в ее эпицентре, чем на богом забытой окраине... Тем более, что там, я уже побывал и...

Герман не договорил, с ужасом наблюдая за тем, как фигуры его собеседников начали стремительно таять и бесследно растворяться во мгле.

«Так, — подумал он про себя, — кажется, началось. Дай бог, если не все с начала...» 

Как бы в подтверждение его слов дикая какофония звуков, свистопляска цветов и необычных запахов обрушились на его голову. 

Через какое-то мгновение все прекратилось.

Надо полагать, Герман опять кем-то или чем-то стал. Чем-то ему незнакомым и потому невыносимо пугающим. Но, главное, что опять и уже точно — не самим собой. Уж в чём в чём, а в этом он был уже уверен на все сто процентов…

Глава пятнадцатая.

Глава пятнадцатая. «Я — бедняк, и у меня лишь грёзы… Я простираю грёзы под ноги тебе! Ступай легко, мои ты топчешь грёзы…»[1]

На этот раз самосознание возвращалось к нему уже медленно и мучительно.

Полное одиночество и безмятежная пустота окружали Германа.