Право на одиночество

И теперь, расслабившись, сам захватил себя врасплох на том, что с мазахистким вожделением жду, когда Катерина уедет уже в свою заграницу. Будет повод в очередной раз томиться и разбирать по косточкам новые несчастья. Я ждал. Не обязательно быть Одиссеем, чтобы в нужный момент залить уши воском.

Катя явилась в третьем часу, отбыв положенную трудовую повинность и с баулом наперевес. Я очнулся от дремы и уставился на давно трендевший звонок: «Ничего не поделаешь. Надо идти сдаваться».

А побыстрее ты не мог? – встретила меня у дверей продрогшая гостья.

Я же не самолет.Понятно. Заболел?Болею, – признался я. Повернулся и, даже не подхватив ее пожитки, проследовал в насиженную кровать.Болеешь, значит, – решила для себя Катя. – А позвонить было нельзя? Или хотя бы к телефону подойти?Я не слышал. Уши заложило, – чистосердечно соврал я. – А дома больше никого. Сама видишь.Понятно. – Повторила Катя, и глаз ее начал слегка косить.Я почувствовал, что еще чуть-чуть, и она взорвется, но, решив повыпендриваться, уже не мог остановиться. «Подумаешь! – Накручивал я себя. – Явилась – добрая фея! Пляшите теперь вокруг нее». Голова и без того трещала. Я юркнул под одеяло и закрыл глаза.

Катя притащила вещи в комнату и присела на край кровати. Приложила ладонь к моему лбу. Сказала:

Ладно. – И удалилась, тряхнув шевелюрой.С полчаса она отсутствовала. Я уже начал подумывать: «Не ушла ли сеньора?» – чтобы покрепче обидеться. Тут она и появилась. С подносом, полным еды, чашкой горячего чая и кучкой всяких таблеток.

А я уже отвернулся к стенке и пробурчал оттуда: 

Я не голоден.Конечно, не голоден. Но, пожалуйста, поешь.Не буду. Говорят тебе – не хочу.Совсем не обязательно на меня орать!Я и не ору, – сказал я сердито. – Можно было бы, между прочим, и дать мне немножко поболеть. – Конец фразы заглушил треск опрокинутого стула.Дальше Катя старалась самостоятельно выплеснуть накопившуюся досаду. Ее монотонное бормотание сопровождалось звоном разбиваемой посуды. От последнего граненого стакана я едва успел закрыться подушкой.

А потом она и сама бросилась ко мне на постель и разрыдалась. 

При ближайшем рассмотрении в число пострадавших вошли только дешевые стаканы и пара тарелок от ширпотреба. «Нас связывает одна большая любовь, – ехидно подумал я. – К фарфоровой посуде…» Даже в ярости Катя сохраняла нежность к разным дорогим безделушкам. Но эффект был достигнут. Да еще какой! Мне стало жалко ее и стыдно. Я растекся по кровати всеми слюнями и соплями.