Право на одиночество

– Последнее было тоже произнесено без эмоциональных всплесков. (Действительно, чего особенного? Мы общаемся по душам уже целых пятнадцать минут.) – У меня, между прочим, неплохая коллекция живописи. 

 И об этой моей страсти она оказалась осведомлена. И я неожиданно для самого себя согласился. Почему? НЕ ЗНАЮ! Может быть, почувствовал родственную душу. Может быть, репутация сыграла свою роль. Основной инстинкт, знаете ли. Только тянуло меня как магнитом. И я согласился, и даже почувствовал от  этого облегчение.

Дав свой адрес и еще раз добившись подтверждения моего обещания прийти, дама отпустила кавалера. Мы снова перешли на официальный стиль общения. Только вывалившись в коридор, я  начал обретать способность трезво оценивать происходящее и понял, что влип по самые некуда. Вернее, «куда» пока таяло в продолжении сюжета. И мне оставалось только плестись к своему столу и еще пытаться работать. Но весь оставшийся день дела так и валились из рук. И назавтра тоже.

Проблема свелась к непониманию себя самого.

Как сказал один мой приятель, повернутый на парадоксах: «Все непреодолимые желания можно свести к поездке на Нил всего лишь для того, чтобы сунуть ногу в пасть тамошнего крокодила». «Зачем катить в такую даль, – рассуждал давешний посетитель Ученого Совета, – положите ее под трамвай – эффект ничуть не хуже выйдет… Или сходите в гости к Любови Александровне... Только тут ногой не отделаешься - голову срежет. Но ведь я не господин Берлиоз. Не гробил я роман Мастера. Не гробил. Не за что меня под трамвай.  Подумаешь, грохнул пару человек!» – выплыла последняя мысль откуда-то из-за угла: «Где тут раздача индульгенций?»

Мои мозги снова и снова прокручивали предстоящее событие в поисках подвоха. Само приглашение было ловушкой. Но меня как лису в капкан тянул туда запах тухлятины: «Вот только посмотрю. Как там...» А пока моя персона медленно брела по Невскому, не находя повода за что-нибудь зацепиться.

Каждый раз, попадая в эту пеструю толпу, я постепенно растворяюсь в ней.

И по улице, отирая встречные балахоны, плывет только раздраженное недопонимание происходящего, ввергшего меня в свою прорву.

«Суета, все суета, – сказал проповедующий. – И никто суеты осознать не умеет».  Поэтому я всегда дьявольски боюсь сборищ и очередей. Они напоминают мне удавов, но не тех – с классического рисунка Экзюпери, а анаконду из давней детской сказки. Люди сживаются с ней, радуются ее присутствию, даже не ощущая железные кольца у себя на горле.