Ненасытный

– Жилы надорвала. – сообщил чужак. – Выпей вот.

Он протянул мне берестяную кружку с горячим отваром. Я трудно приподнялась на локте, принимая питье. Сделала первый глоток – это был отвар из берёзовой губки, темно-коричневый, терпкий. Я выпила лекарство, опасливо косясь на чужака. Лицо молодое, но уже без юношеской плавности: высокие крепкие скулы, прямой нос и тёмные брови над глубоко посаженными глазами. А глаза... Будто на десятки зим старше остального лица. Горечь в них, привычная боль. Такая бывает, если человек долго раной мается.

Эти странные глаза смотрели на меня с интересом, но без подвоха. Как на диковинную птицу, какие к нам летом иногда залетают.

– С лесным котом сцепилась что-ль?

– Почему это? – удивилась я.

Чужак провел пальцем по своей щеке.

Я испуганно прикоснулась к своему лицу. И правда, длиннющие царапины, оставленные дурехой Вадельмой, вспухли и покрылись корочкой.

Спохватившись, я откинула шкуру, которой накрыл меня хозяин дома. Праздничная моя одежа, в которой я, как есть, выбежала из дому, грязная и рваная, выглядела жалко.

Левая штанина же была разрезана, а на щиколотке – тонкие, аккуратные лубки, обведенные чистой тканью.

Вот я красавица, должно быть! Даже медведь бы испугался…

Тут меня обдало жаром:

– Добрый хозяин, там в лесу медведь был! Запри дверь на ночь, как бы не набрел…

Мужчина покосился на меня, будто я не разумею чего-то простого:

– Метель не унимается третий день кряду. Какой теперь медведь?

Я прислушалась: за крепкими стенами избы и впрямь бесновался ветер.

Лес отзывался болезненным стоном стволов и ветвей. Третий день? Стало быть, я провела здесь уже три дня?

Хозяин забрал у меня пустую кружку и вернулся к очагу. Ворочая головни, сказал:

– Ты лучше спи.

Едва коснувшись головой шкур, я провалилась в забытье.

* * *

Когда я снова открыла глаза, через узкие окна избы сочился неяркий свет зимнего дня. Хозяина не было. Ушел давно: очажное пламя улеглось, а угли подёрнулись серебристым пеплом.

Я выползла из-под теплых шкур на пол.

Нога, заключенная в лубок, почти не болела, если не трогать, но становиться на нее было невозможно. На одной ноге я допрыгала до очага, поворошила угли кочерёжкой. Те вспыхнули, и взвившийся между ними огонь лизнул мою щеку теплым языком. Подобрав свой потрепанный, но все же целый полушубок, я накинула его себе на плечи и направилась к двери. Не хватало еще, чтобы хозяину за мной пришлось горшки выносить. Переведя дух, я толкнула дверь наружу.