Тель-Авивские каникулы

Не притворяйтесь.

— Благодарю, но не в деньгах дело.

— Конечно, конечно... Другого ответа я от вас и не ждал. И все же, если вы не против, если нет аргументов против и вы совершенно уверены, что ваш потенциал не исчерпан... Мы оба сейчас не в том положении, чтобы все усложнять, — миролюбиво заключил Иванов.

— Я жду конкретных предложений.

Иванов пытался проверить себя: не ошибается ли насчет меня? Это читалось в его глазах. Иванов прикидывал мои возможности: сколько стою, сколько потяну? Чем можно привлечь, чем напугать? Можно ли доверять? Вдруг что-то скрываю под маской напускной бравады.

Что, наконец, знаю, каков кругозор? Не придерживаю ли козырей, чтобы продаться подороже? Я не блефовал, вел себя естественно, не зарывался, но Иванов как резидент, как Мастер Ложи, рисковал и обязан был учесть все варианты и остановиться на единственно верном. От его ставки зависел успех всей операции. Да и его карьера, судьба, наконец, также зависели от решения, которое предстояло принять. Иванов не был новичком и прекрасно знал правила игры. Успех — ты на коне, промахнешься — тебя ждет возвращение на родину и ссылка, в лучшем случае, в тмутаракань, а то и допрос с пристрастием в подвалах секретной тюрьмы. Предшественник закончил именно так. Сложная страна, что и говорить. Сплошь одни евреи, с небольшой прослойкой русских и арабов.

Принято было считать, что евреи, там, где они родились и выросли, служат отечеству верой и правдой. Вон, сколько их было возле Петра Первого, да и потом. Взять революцию и предвоенные годы.

Иванов сталкивался с людьми, которые переживали внутренний кризис, связанный с идеологическим крахом, переломом в сознании: вот была власть Советов — и надо же, где она, покажите мне ее... тю-тю? Люди теряли веру и не было, казалось, сил, чтобы найти новую опору в жизни, дабы не предать убеждений, а вместе с ними — родину. Многие находили утешение в алкоголе, другие переходили на сторону идейного врага, третьи залегали на дно, как подводная лодка, чтобы никто не потревожил. Но даже те, кто с восторгом воспринял новые времена, когда можно было брать свободы столько, сколько унесешь в кармане, даже они, исполненные новых надежд и видящие перед собой зияющие высоты, чурались предательства. Это было табу: ни при каких обстоятельствах не разглашать ничего из того, что составляло тайну за семью печатями. Смысл этой ситуации отлично понимал и Иванов, и я. И не зная друг друга по прошлой работе, мы, естественно, не доверяли друг другу.