Зеркальные миры. Хранители Эрохо

«Подожгут заведение, потом и страже не опишешь», — подумал Хайме, открыл рот и уже приготовился виниться во всех мировых несправедливостях, расписывать беды, преследующие его семью со времен прадеда, и валиться лихому человеку в ноги, когда постоялец глухо расхохотался.

— Ты, видно, не столь правильно меня понял. Мы хотим, чтобы ты не впускал людей в следующий вечер: нам необходимо побыть в одиночестве.

От сердца немного отлегло. Хайме запустил пятерню в шевелюру огненно-рыжего цвета — невзирая на прожитые годы и лихую жизнь, в ней за множество аньев не появилось ни одного седого волоса — и подумал: «Давно за собой этой привычки не замечал, а, вишь ты, припомнилась».

— Не тревожьтесь, высокий гость, все в лучшем виде сделаем.

— И сам вместе с девками своими запрись и не подглядывай.

***

Этим вечером у Хайме было необычно тихо. Хмурый хозяин еще в полдень закрыл ворота, а для верности и бревном подпер. Трактир будто вымер: не заглядывали посетители, не кружили меж столов подавальщицы и даже собаки во дворе отказывались лаять.

Радана сидела в своей комнате и пропускала меж пальцев шерстку серенькой Маиньки. Так казалось спокойнее, и хоть кто-то был рядом. Два крысолова, что обычно вальяжно разваливались на перилах лестницы и приветствовали завсегдатаев мяуканьем, ушли пару дней назад. Будь на то воля Маиньки, она тоже бросила бы дом, но Радана любимицу из комнаты не выпускала: чувствовала, что с ее исчезновением погибнет и трактир, и дядька, и она сама.

Вдруг Маинька прижала уши и распушилась.

Радана едва не вскрикнула, когда кошка выпустила когти, пропоровшие тонкую домотканую юбку.

— Тише, — прошептала она. — Пожалуйста, тише.

В дверь едва слышно поскреблись. Радана отпустила Маиньку, тотчас забившуюся под кровать, и спросила:

— Кто там?

— Я. Радушка, я, — низкий и хриплый голос прозвучал для девушки слаще утреннего пения птиц и самой волшебной музыки. Она любила Маклери, пусть и никогда не назвала бы красавцем. Особенно его портил шрам, тянувшийся от виска до подбородка.

Черты лица были грубые, словно топором на бревне кто-то выстругал. Как же Радана поначалу нос воротила! И злилась: все не могла понять, зачем зачастил к дядьке управляющий самого Керво, разве в особняке его плохо кормили?

Сам герцог вызывал в сердце Раданы двоякие чувства. Будучи уроженкой Севера, она недолюбливала южан, пусть и рожденных вдали от побережья, а с другой стороны, необычная сурэйская красота ее привлекала. Было в ней нечто страшно-завораживающее.