Песнь золотого дракона

Но прикосновение паутины к лицу затмило всё прочее: вспыхнул болью, похоже, сам череп.

В ушах звенело, но сквозь этот звон ему послышалось, будто рядом кто-то кричал, а потом наступила тишина. Перед глазами шевелились бесцветные веревки, онемение распространилось наконец и на душу.

«Ну что же, во всяком случае, я умру счастливым», — подумал Корган, и тут свет окончательно померк в его глазах.

Быль 5. О способах сватовства

В голове у Коргана шумело, перед глазами стояла мутная пелена, а в ушах - непрерывный звон.

Дышалось через боль, руки сжимали что-то мягкое, кажется, траву, но в целом рыцарь чувствовал себя скорее живым, чем мёртвым. Голова болела так, словно её лишили всех волос, причём выдергивая их поштучно.

Благодарность провидению ли, мирозданию ли, а может, и самой жизни затопила знакомым чувством: всякий раз, избегая смерти, Корган вспоминал многие свои чудесные спасения, и всякий раз чувствовал себя обязанным беречь вновь сохранённую для него жизнь и поблагодарить создателя за это.

До разумного предела, конечно, беречь.

Сейчас, например, его до крайности интересовало, не поплатилась ли одна очаровательная альва чем-нибудь ужасным за его, Коргана, спасение. Подобной жертвы он бы не принял.

От беспокойства слух обострился, стали разборчивыми отдельные звуки, потом - слова, в основном бессодержательное пиликанье и чьи-то сердитые угрозы.

— Да если я найду!..

— Пилик, принцесса, пилик!

— Кто это сделал?!

— Пилик, ничего сейчас, пилик, не исправить.

— Это мы ещё посмотрим! — От этого голоса, в котором звенели сердитые серебристые колокольчики, дышалось легче, и Корган вспомнил голос Эмеральды. — Мы - Дом Дня! А ведём себя хуже детей Ночи!

— Ничего, пилик, мы успели, это главное, пилик! — перед глазами Коргана мелькнуло фиолетовое пятно.

— А если всё же не успели? — голос Эмеральды зазвенел слезами. — Он так и не очнулся! Лежит, едва дышит! Он человек, понимаете? Совсем человек, ему нельзя в волшебство с головой окунаться…

Вокруг опять запиликало, голова отозвалась немилосердной болью, и Корган с тоской подумал о ромашках.

Цветы эти, кроме того, что изумительно снимали разного рода боль от душевной до телесной, имели особое значение в его судьбе. Самые обычные бело-жёлтые цветы, не слишком большого размера, они считались блеклыми и их никогда не вставляли в букеты для знатных особ.