Я, утопленник

Окружающая обстановка памяти не прибавила, но повеяло тревогой. Голые крашеные стены, маленькое окошко с решеткой. Тюрьма?

— В камере, — сказал Костя. В голосе его не слышалось страха или отчаяния, и я невольно проникся уважением к другу. — В ментовке.

— А... что мы натворили?

— Не мы, а ты, — поправил Костик. — Я вообще ни при чем. Не думал, что тебя так развезет с пары бутылок пива. Ты дурь не глотал?

— Ты что, Костик? Ничего я не глотал! А вообще-то не помню, — признался я. Не знаю, как Костика, а меня пребывание в камере откровенно пугало.

Что произошло? Вдруг я кого-то убил?

— Ты же знаешь, я дурью не балуюсь! — сказал я.

— Ты такое вытворял...

— Не томи! — разволновался я. — Чего я вытворял? И почему ты здесь, если ни при чем?

— Странно, я тебя ни на минуту не оставлял. В сортир только сходил. Прихожу — а ты с Питом сидишь, беседуешь.

— С Питом? — удивился я. — Я с Питом как-то...

— Вот именно. Я и удивился: чего это вы чуть ли не в обнимку сидите?

Ничего себе.

Пита я в упор не помнил. О чем я с ним говорил, тоже.

— А дальше?

— А дальше напился ты, вот и все. Я тебя таким еще не видел... Мы вышли на улицу, шли, разговаривали, а менты тут как тут. Правда, орал ты громко, вот они, наверно, и привязались. Я тебя отмазывал, так и меня загребли, — рассказал Костя. Мне стало легче. Значит, ничего не натворил. Уф, пить как хочется...

— И когда нас выпустят? — спросил я.

— Наверно, скоро. Денег у нас нет, за «номер» платить нечем, — невесело пошутил Костя.

Я улыбнулся, разглядывая пыльную лампу, висевшую на некрашеном бетонном потолке:

— Тогда подождем.

Мы подождали. Время текло архимедленно. Ни мобильника, ни часов у меня не было. У Костика были часы, но я героически старался на них не смотреть.

— Сколько сейчас? — не выдержал я.

— Девять утра, — ответил Костя. — Думаю, уже недолго. Просто пересменка у них.

— Откуда ты знаешь? Ты, что, здесь бывал?

— Случалось, — односложно ответил приятель.

Я позавидовал его выдержке, вдруг понимая, что испытывают заключенные. Огромная плита времени давит, сжимает в крошечной камере, пугая неизвестностью. Хорошо, когда знаешь срок, а если не знаешь? Как в царские времена в Петропавловке сидели, не зная, помилует царь, или всю жизнь заживо гнить придется — ужас. Чтобы прогнать неприятные мысли, я спросил Костю, о чем мы говорили на улице.

— Ты вообще ахинею нес, — сказал Костя.