Ксено

 

            – Дед говорит, это боги гневаются. На нас. На тех, кто живет на земле. 

            – Может, и так. 

            – Мне страшно, – пробормотала орчанка, вздрогнув после очередной вспышки. – Вдруг… Боги решат поразить меня? 

            Эйвин улыбнулся, но, заметив неподдельный страх в глазах Ксено, подумал, что было бы неплохо её как-то отвлечь.

И придумал. 

Грустит моя лютня, вздыхает, в дороге устав.И песен весёлых сейчас она вспомнить не хочет.Простите, я Вас разбудил, в Вашу дверь постучавСреди наползающей ночи.О, если б Вы только впустить нас могли,Мы места займём в Вашем замке лишь малость,То лютня бы пела всю ночь о любви,Сердца веселя в благодарность... 

            

            Ксено молчала, глядя на него широко распахнутыми, сияющими, как две звезды, глазами.

Эйван, посчитав это добрым знаком, продолжил петь песню о грустной лютне. Его чистый голос, уже не мальчика, но мужа, правильно выводил несложную, но все равно притягательную и запоминающуюся мелодию.

            Закончив, он открыл глаза. Лицо орчанки было таким завороженным, что юноша невольно покраснел. 

            – Эту песню мне пела мама, – откашлялся Эйван, – когда я был ребенком.

 

            Ксено не ответила, продолжая смотреть на него во все глаза, что смутило Эйвана ещё сильнее. Она была так близко. И этот взгляд… Странно… Юноша огляделся в поисках спасения. 

            – Дождь, кажется, кончился, – заметил он. – Пошли? 

            Не дожидаясь ответа, он сделал шаг назад, выходя из-под навеса. Лицо Ксено изменилось. Она опустила взгляд и кивнула.

Эйван отвернулся. 

            «Что я сделал не так? Что могло её так расстроить? Болван я! Болван…»

            – Эйван. 

            Он повернулся и встретился с глазами Ксено. Она стояла прямо перед ним. 

            – Я…

            И тут орчанка его поцеловала.