Беляк

Вроде нашатырного спирта, чтобы после обморока в чувства приводить. Слушай, ты бы своих пропесочил, что ли... Чтобы всякую дрянь у убитого офицерья не тащили. 

   - Да я... да никогда... - задохнулся от обиды Павлушка, но тут же сник. Не объяснять же всем, что получил склянку на балу. Где Мари... и вообще. 

   Но объяснять уже было некогда. "Беляки-и-и!" - разнеслось над лагерем. 

   - В ружье! - взвился ротный. 

   - От солнца наступают! - выругался Вакулин, выхватывая трехлинейку из пирамиды и падая за поросший кашкой холмик.

- Ну, твари, держись! 

   Следующие полчаса превратились в ад. Рвались гранаты, щелкали, зарываясь в землю пули, кто-то, подвывая, звал фельдшера, а тот лежал неподвижно, с дыркой около уха. 

   Павлушка ужом переползал с одного места на другое, старательно выцеливая конные и пешие фигурки с тусклыми от пыли погонами на плечах. Их становилось все меньше, но и выстрелы от своих слышались все реже.

И ротный уже не приказывал, просил: "Держись, братушки, коси белую сволочь!" 

   "С-сволочь..." - пропела пуля, ужалив в лоб. Павлушка уткнулся в нетронутую пахотой землю и над ним закружилась белая потолочная лепнина, встревоженные лица, машущий белый веер. "Что с вами, князь?" 

   - Да где же, где же? - шарила Мари в его карманах. - Ведь были же соли.... Мишель, очнитесь! Очнитес-сь... 

   Её голос затерялся в шипении и стал ничем.

Последней померкла хрустальная люстра с висюльками и наступила вечная непроглядная серость. 

   - Прости, товарищ Пеструхин, - буркнул Вакулин, стаскивая с Павлушки сапоги. Потом уселся на траву и сковырнул с ноги обмотанный проволокой драный башмак. Потом размотал портянку и снова принялся наматывать - ловко, старательно. - Тебе они уже ни к чему, а мне ещё за народное дело воевать. 

   Ротный покосился на него, но промолчал. Белые отступили за хутор и там затаились.

Над степью поднималось огромное жаркое солнце, и нужно было спешить, копать могилу для убитых. И уходить к чертям собачьим за пополнением и патронами. 

   Около лежащего навзничь фельдшера в траве что-то блеснуло. Ротный наклонился и поднял почти пустую склянку, понюхал, пожал плечами и запустил ею в распаленное светило. 

   - Ах, Мишель, как вы меня напугали! - легким щебетом возвращалась к нему жизнь.