"Театр в провинции"

Янке, Анечке, моему театру, да родному городу, в конце концов! Ладно, постараюсь оправдать доверие земных друзей, а заодно и Небесных покровителей.

Глава 10. Как все просто, если решиться…

Должно быть, я все-таки простудился. Потому что когда закрыл глаза, жар, охвативший меня, усилился и стал почти невыносимым. Я метался во сне и хрипло вскрикивал. Десятки саламандр кружились возле моей постели, свиваюсь в огненную карусель. В какой-то миг, они взвились в воздух, превратившись в жгуче-красные ленты.

Эти ленты опутали меня, скрутили по рукам и ногам, а потом швырнули в бездонную черноту. Чернота взорвалась слепящей вспышкой, я вскрикнул и прикрыл рукой глаза. А потом обнаружил, что, обессиленный, полулежу, прислонившись спиной к какой-то стене. Из-за которой доносился смутный рев толпы. В нем четко различалось только одно слово: «Убей!» Жар усилился. Я провел языком по пересохшим губам, с трудом открыл глаза и увидел над собой мутное белесое небо. Тяжелый, давящий зной струился с него, неподвижное солнце казалось глазом слепого. Где-то совсем рядом по сухому гравию проскрипели шаги.

- Я знаю, что был не прав, – прозвучал низкий надтреснутый голос. - Но Долг и Власть приказали мне поступить так, а не иначе.

Я повернул голову. Надо мной высился грузный мужчина в ослепительно белой мантии с красной полосой. Он стоял, широко расставив ноги в кожаных сандалиях и напряженно подняв локти, словно цирковой борец.

- Я был воином. Я сражался во славу Рима и прошел через тысячу смертей! Ни Цезарь, ни последний легионер не посмели бы упрекнуть меня в трусости!

Незнакомец говорил, по-прежнему отвернув голову куда-то в сторону, словно его слова предназначались не мне, а кому-то еще.

- И никто не посмеет осудить меня за ЭТОТ выбор! Подлый и жестокий, но единственно верный! Я не мог поступить иначе. Долг властителя и верность Риму – превыше чести, превыше добра и милосердия! Никто не смеет судить меня за этот выбор, кроме …

- Кроме - потомков? – тихо спросил я.

Властитель Иудеи опустил голову и уронил руки. Я вдруг увидел, что он, оказывается, очень стар. Каменную твердость скул портили дрябло свисающие щеки, смуглую кожу шею прорезало множество морщин.

- Кроме – меня самого! – глухо сказал он.

Провел руками по лицу и еле слышно произнес:

Я – не прав, я знаю, но уже - принято решенье. Безвозвратно.