Диван Набокова

Педагогический? Мне школа за десять лет осточертела...

- Логично! - кивнула Галина, - давай за это выпьем!

Они чокнулись. Гости продолжали шуметь. Анютка звонила домой и, перекрикивая шум, твердила маме, что будет поздно: «Да, ребенок... Мама, у меня работа. Я должна!»

- И на кой черт ты пошла тогда с Ириной воевать? - вздохнула Галка, - сидела б Нюрка сейчас дома, с доченькой.

- И все же, - продолжила Галина, крутя в руке стаканчик с вином, - вернемся к вопросам. То что ты мне сказала, проканало бы с Анюткой.

К твоему сведению, в городе есть, например, Мухинка. Или театральный — там и на художников учат. Так какого же?..

- А я пыталась, - вздохнула Алиса, - не получилось.

- Туда многие не с первого раза поступают.

Алиса поняла, что придушит сейчас Галку, или ящиком прибьет. Наступила, зараза, на больную мозоль. Сдержавшись, Алиса выглотала вино и бодро отчеканила:

- Не всем дано. Ну, ответишь теперь?

- А меня сюда в рабство за долги продали.

Галина посмотрела в глаза собеседнице.

- Откровенность за откровенность. И вранье за вранье. Давай-ка лучше надираться!

Но пить уже не хотелось. Галина вскоре направилась на улицу — курить. О планах смыться по тихому она то ли забыла, то ли время не пришло.

За роялем двое — пожилая дама и тощенький молодой человек, - играли в четыре руки. Гости разбрелись по углам. Солидный дяденька с брюшком втолковывал что-то Зое. Та хлопала ресничками и пыталась выглядеть не очень глупо.

Алиса рассматривала картонный город и мрачно пережевывала слова Галины.

«Не всем дано! - сказала мама, - художниками становятся единицы. В большинстве случаев, 

это провал. Ты себя в Рафаэли прочишь, а будешь, в лучшем случае, кружок при ДК вести и матрешек расписывать!»

А ведь недурно вышло! Даже гости Ирины Альбертовны прониклись. Шептались одобрительно. Что ни говори, город получился настоящим. И неважно, что сделан он был из коробок и ваты, все равно казалось: от вырезанной из кухонной фольги звезды льется мягкий свет, а за наклеенными окнами — настоящая жизнь.

Если поймаешь нужный миг, ступишь на нарисованную мостовую, город зашумит, запахнет гвоздикой, корицей и горячим вином, затянет в веселую и бестолковую праздничную суету. Похоже, она все же перебрала.

И тут возник окаянный Эдик — веселый, подвыпивший, краснорожий, уже без пиджака и галстука. В одной руке у него был недопитый стакан, в другой — несколько незажженных бенгальских огней.