Калинка-малинка для Кощея

На рассвете попробовала поворожить, только яблочко зачарованное по блюдцу кататься отказывалось, а вода, набранная из окутанного чарами колодца, была прозрачной и спокойной. Не желала показывать ни прошлого, ни будущего.

Поняв, что толку не будет, я прибрала в доме и разобрала травы. Собранные вчера разложила в пучки и перевязала нитью, после чего подвесила сушиться. А те, что уже можно было снимать, ещё раз просмотрела и сложила в мешочки, а потом — в котомку с лекарскими приспособлениями. Это добро всегда нужно, мало ли к кому хворь прилипнет.

За окном собирался дождь. Пока ещё ни капельки с небес на землю не сорвалось, но тучи затянули небо так знатно, что оно стало серым-серым.

Я выглянула в окно и вздохнула. Наивно было надеяться, что останутся хоть какие-то признаки нахождения тут Дивислава. Ушёл красиво, все следы убрал. Ух, нелюдь! Впрочем, мне печалиться особо нечего. Есть тот, кто может дать дельный совет. Выйдя во двор, я ещё раз осмотрелась. Нет, всё как обычно.

Внутри кольнуло от лёгкого разочарования и жалости.

М-да, Калина, чудесница из Полозовичей, а чего ты ещё ожидала? Что у порога тебе даров оставили?

И, тряхнув головой, быстро сбежала со ступенек. Обошла дом кругом — нет нигде того, кого ищу. Но ведь чую — тут он. И нет, не Дивислав, конечно. Но вот по манере нехорошо себя вести — словно его брат-близнец.

Я направилась к стоявшей за домом раскидистой яблоне. Остановилась и прислушалась. Вроде бы ничего, только шелест листвы на ветру. Но вот… щелк… клац… Ага, явно не ветви и не плоды.

А просто кто-то нахально грызет сворованные с крыши фрукты, которые я порезала и выложила на солнышко сушиться. В специально отведённое место, разумеется.

Подняв голову, я прищурилась. Звуки тут же стихли.

— Вася-я-я, — вкрадчиво произнесла я. — Васяточка-а-а-а.

В ответ — тишина. Только смешок ветра, мол, нашла кого звать. А потом настороженное чавканье, словно и хотелось бы съесть побыстрее, да не дадут. Отсюда вся глубина печали и страдания. Недоеденное лакомство — это такая же боль, как суровая хозяйка, пристально следящая за фигурой и не дающая поесть вволю.

— Вася-я-я, — позвала я. — Я всё равно знаю, что ты там. Выходи, лапушка моя.

Несколько секунд длилась тишина. А потом сверху раздалось глубокомысленное:

— А что мне за это будет?

Я сложила руки на груди и честно пообещала:

— Могу сказать, чего тебе за это не будет.

— Мне надо подумать, — важно сообщили оттуда. — А то я ещё прошлый раз не позабыл.