Коллекционер слёз

И каждым взглядом буквально вдавливает меня в пол, впечатывает в подушки, выжигает до костяного остова. Уничтожает.

— Ты невыносима, — рычит он, глядя мне в глаза и заставляя изо всех сил сдерживать в горле болезненные всхлипы.

За что он меня так ненавидит? Я ведь не виновата, что слабая. Что не идеальна. Что он просто собрал меня из сотен других игрушек, и никак не может выбрать, играет ли он роль злого полицейского, или все-таки доброго. Он сам меня такой создал!

— П-прости…

— Заткнись! — на этот раз шею сжимает настолько невыносимо, что из горла вырывается хрип.

За что. От каждого его слова, брошенного мне в лицо, словно холодной водой окатывает. Мне больно не от его рук или чертовых нитей. А просто от самого осознания того, что меня банально втаптывают в половой коврик.

А у Кукловода еще и голос ведь приятный. Глубокий, бархатный, даже на мурлыканье кота похож временами, когда он не рычит, чтобы запугать. Что у него великолепно получается. Какая красивая получается пытка тем, что мне приятнее всего слышать в этой звенящей тишине пустого дома.

Просто сказка! Но даже сейчас он говорит без злобы, хотя, казалось бы, как уж без нее? Голос недовольный, но с каким-то до колик в животе оттенком нежности. Заботы. Не безразличия, уж точно.

— Ты невыносимо жалкая. Но при этом не кажешься беспомощной, — продолжил он, лишь сильнее вжимая меня в спинку кровати. — Но ты беспомощная, жалкая кукла!

Больно. Невыносимо, да. Тошно.

Словно железом каленым жжет. Изнутри уничтожает меня, не давая шанса на побег или спасение.

Ему просто нравится меня унижать? Почему? Он ведь не казался мне садистом в первые несколько дней. А затем словно что-то случилось, его перемкнуло.

В такие моменты я жалею, что не ослепла. Тогда.

— Каково тебе, Одетта? Существовать вот так. Ты же никто, — он продолжает рвано выдыхать что-то, практически не заботясь о том, чтобы я его слышала.

Половину слов угадываю по губам. Словно и не со мной говорит, а сам себя в чем-то убеждает.

— Расскажи мне, — пальцы свободной руки практически нежно скользят по щеке, вызывая болезненный всхлип, — каково это, жить без памяти? Без воспоминаний, без прошлого.

И тут я осознаю это. Действительно… каково? Я ведь не имею памяти о чем-то, что было бы до того, как я очнулась в его мастерской. Это, фактически, день моего рождения. Но я чувствую себя вполне взрослой личностью, при этом совершенно не имею воспоминаний о детстве или юности. А Кукловод смотрит еще так пристально.