Сны Эйлиса. Книга II

Складывалось впечатление, будто в магию Эйлиса

вмешался кто-тоиз другого мира

.

Впрочем, самого Олугда даже в те мрачные времена интересовала по-прежнему одна Юмги. Она, наконец, заметила его и, кажется, смягчилась. Ее неукротимый нрав стесала невыразимая скорбь: дошли слухи о том, что Огира, несгибаемый предводитель восстания, ее отец, тоже окаменел. После этого известия люди утратили надежду, и чума окаменения выкосила их одного за другим.

В один из дней, когда солнце тонуло в унылой дымке, почти утратив свой цвет, Олугд обнаружил Юмги в ее спальне, комнате, где раньше размещались четыре оставшиеся девушки.

Но меньше недели назад они застыли прекрасными статуями. Окаменение пощадило их юную красоту, оставляя ее неизменной на многие века. Но для кого? Зачем?

Олугд нерешительно остановился в дверях, не ведая, как осмелился прийти. Но сердце его чувствовало вернее рассудка: именно теперь его возлюбленная нуждается в поддержке. Она невидяще рассматривала тусклые блики на завитках стрельчатого окна, неподвижная, ссутулившаяся.

— Мой отец… Все мои подруги… Они… Они мертвы? — спрашивала Юмги, и в тот миг Олугд впервые увидел слезы на глазах несгибаемой воительницы. Она нервно сжимала руки, глядя прямо перед собой. Вытянувшись тетивой тугого лука, она словно ожидала непременного опровержения. Но никто не владел ответами.

— Нет, они… Они не мертвы! Каменный сон — это просто сон. Эйлис жив, он просто заснул, — жарко проговорил Олугд, действуя по наитию, но не сомневаясь в своих словах.

Он бросился к Юмги, вставая перед ней на колени, исступленно гладя ее руки. Она же сначала безучастно смотрела в невидимую точку на стене, но внезапно невыразимо нежно запустила пальцы в его растрепанные светлые волосы, ласково лохматя их и перебирая. Олугд отдал бы вечность за то, чтобы этот миг длился и длился.

Но именно тогда, в их минуты скорбного счастья и полного взаимопонимания, случилась главная трагедия принца, точно мироздание испытывало его на прочность.

Удар за ударом. Без объяснения своей несправедливости.

Юмги резко встала. Руки ее безвольно повисли плетьми, а из горла вырвался душераздирающий вопль птицы, сраженной стрелой в самый сладкий миг полета:

— Олугд! Началось! Оно началось! Олугд! Мне страшно!

Камень полз по ее ногам, сковывал стопы, икры, добирался до коленей. А она только в ужасе созерцала собственный уход в небытие.