На Дороге

Стоило ей пожелать - услуга оказывалась быстрее, чем мысль успевала возникнуть, в другое время лирнов было не слышно и не видно.

Олейя и не думала о них. В моменты просветлений, обычно наступавшие после драконьих снов, она вспоминала детство, игры, классы... Родных вспоминать не приходилось. Они были рядом.

В черные часы Олейя становилась участницей их страшной тризны[1], и вкус обычной еды превращался в тлен. Она видела братьев, раздирающих сухими, мертвыми руками чью-то плоть, видела отца, терзающего еще живую добычу.

Видела мать, как волчицу, жадную до крови. Но страшно было не это, страшно было, что и они видели Олейю.

Она живая вошла в царство мертвых, в самый черный его зал. Оли билась, пытаясь освободиться от навязчивых кошмаров, и все глубже увязала в них. В каждой тени прятался монстр из Темных миров, в каждом скрипе слышался рык, жадный до теплой крови. Лица живых то и дело искажались гримасами смерти, её тленом, голоса тонули в небытии.

И только огонь оставался неизменным.

Живой целительный священный.

..Неосквернимый смертью, ее тленом.

Чтобы не видеть глумления смерти над живыми, Олейя заперлась в личных покоях, где невидимый лирн не давал огню угаснуть. Все тот же лирн приносил еду, и забирал ее нетронутой - трупные мухи и могильные черви не давали принцессе коснуться любимых блюд. А сотрапезники были настолько безобразны, что голод исчезал сам собой.

Оли смотрела на искрящийся снег, стараясь не слышать клацаний зубов братьев, продолжавших пир даже при свете утра и неугасимого огня.

Снег был чистый, малиновый и синий, солнце сделало его таким. Оли вспомнила, как когда-то играла с крыланицей в снегу. Было чудесно...

Чудесно... Чудесно, что в Аду она не одна, маленький дракон с ней, это он заставляет иногда спать, он умоляет о глотке воды и сухаре.

Но ему не победить смерть, она пришла за ними обоими. Они оба ею прокляты. Все её дети прокляты. Смерть получит их всех.

Об этом говорят её братья, вгрызаясь хищными зубами в кости, об этом смеется отец, ожидающий предательницу-дочь для полновластной расправы.

Об этом усмехается мать, все пишущая послания из посмертия. Одну только строчку: «Ад будет милей...». Будет милей.

Олейя смотрела на узкую дорогу, ведущую к воротам замка. Хотелось сбежать, прямо через окно, и пусть до искристого снега лететь больше сотни метров…

Но на окнах чары… Её сил не хватит, чтобы снять защитное волшебство... И все прекратить.

Малиновое утро вдруг озвончилось эхом. Кто-то приближался к замку.