Огненноликая

Затем Элис указала мне на пуф у зеркала и принялась за мои волосы. Она подсушила их и чуть завила пряди.

Когда мы спустились вниз, Элис присоединилась к Джасперу, который сидел в гостиной и смотрел телевизор, а я уловила чудесные запахи, доносившиеся из кухни. Эдвард вновь решил меня накормить, это было так мило с его стороны и чертовски приятно. Только теперь я поняла, как же голодна. Я остановилась на пороге и втянула в себя потрясающий запах жареного мяса. Мой любимый стоял у плиты, в тот момент он с видом заправского шеф-повара переворачивал стейк на сковороде, затем обернулся и посмотрел на меня.

Я улыбнулась, подошла к нему и обвила его талию руками, прижавшись к его спине. Боже, какое сладкое чувство пронизывало меня в тот момент.

— Ты в конец меня разбалуешь, — шутливо проговорила я.

— Надеюсь, — в том же духе ответил он и, обернувшись, чмокнул меня в губы.

После того как я поела, мы перешли в гостиную, где уже никого не было, и Эдвард принес из своей комнаты мои вещи, собранные нами в тот день в моей квартире.

Было так здорово, что они сохранились. Ведь это было все, что осталось у меня от моей прошлой жизни: воспоминания о родителях, о моем детстве, о близких мне людях.

Мы рассматривали фотографии. Эдвард нашел то фото, где я совсем еще крохой была запечатлена с родителями на пляже. Мы отдыхали тогда в Бретани. Горько-сладкие, щемящие воспоминания.

Потом Эдвард откопал фотографию моего прапрадеда, и к нашему общему изумлению выяснилось, что мы с Эдвардом действительно родственники, потому что мой прапрадед оказался его дедом.

Это было и странно, и забавно одновременно, ведь получалось, что Эдвард мне приходится троюродным дедушкой. В ответ на мою дурацкую шутку он стал серьезно что-то говорить о браке, чем немного смутил меня, ведь я так далеко не заглядывала. Но мне стало очень тепло на душе. Я рассказала ему грустную историю моей прапрабабки, которая, как оказалось, любила его будущего деда, но была выдана замуж за другого и родила от любимого дочь, о которой он так и не узнал, уехав в Америку.

Чуть позже Эдвард сел за рояль и стал играть. Я присела рядом и с наслаждением впитывала в себя такую несказанно прекрасную и невыразимо грустную мелодию, лившуюся из-под его изящных пальцев. Когда прозвучал и стих последний аккорд, Эдвард посмотрел на меня и сказал:

— Эта музыка звучала у меня в голове все время, пока ты спала, и сейчас я впервые ее исполнил.