Белое венчание

Переполненная сомнениями, мучимая жаждой и тоской судьба Изгоя уходила в морозную ночь, продолжая слоняться там, по краю пропасти, выть, впустую насилуя душу. Для Изгоя дверь захлопнется, для него не будет места у огонька. Нет больше Изгоя. Любовь, уходя из мира, исповедовала и крестила его, забирая прежнее имя. Теперь он мог выбрать другое, но предпочел остаться собой.

***

Он не услышал смеха, не застал старых друзей, сердце не вспыхнуло от огня знакомых глаз. Полумрак окутал единственную комнатку, и лишь горела, словно лампадка, керосиновая лампа.

В печи потрескивали дрова. Апостол натопил от души, будто в последний раз, сам же сидел босой в белоснежно чистой рубахе, и чистил ружье. Водил шомполом, словном смычком, и казалось, что он играет на древнем ритуальном инструменте, зовет далекую стихию, энергию предков влиться в стволы, в затвор, в ударные механизмы, превратив ружье в магический посох, в совершеннейшее из орудий. На столе смешались жизнь, вера и война: хлеб и иконы, консервы и одеколон, дробь и сахар, оружейное масло и свечи. Здесь же Апостол причудливо расставил гильзы, словно фигуры для городков: в форме пулеметного гнезда, ракеты, часовых и пушки. Скрип двери не отвлек его, он даже не оглянулся на вошедшего. Лишь повел бровью, улыбнулся, и похожие на гусиные лапки морщинки появились в уголках глаз. Благодать исходили от него, словно старик, а не печь, дышал теплом. Казалось, что Апостол тайным взором проследил путь лесного странника, его кризис, попытки оборвать жизнь, был рядом в минуты духовного переворота, покаяния и крещения. Видимо, он знал, что будет дальше. Потому тихо радовался, продолжая неспешно двигать шомполом. Эта гармония, молчание и полумрак не сочетались с оружием, с блеском ствола, с войной. Как не сочетались с ней любовь и святость. Как не сочеталось с войной что-либо вообще.

Пахло березовыми вениками, хвоей и одеколоном. Особенно одеколоном. Сладкий аромат лаванды шептал о весне, ее нежных почках, лепестках и соцветиях.

О солнце, первой зелени, о снеге, что дотаивал в буераках. О вечерней прохладе и чудесных прогулках, когда так хочется верить, любить и быть вдвоем. Зачем Апостол разлил одеколон? Или не просто разлил? Благоухание тянуло тонкими лианами к себе, в темный угол, где на подпорках стояла панцирная кровать.

Постель не пустовала.

Укутанная в тряпье и ватники, на грани сна и бреда лежала Валеска. Апостол принес ее, забрал с дороги.