Вернувшийся

Яревена, прикрыв глаза, на одном выдохе произнесла пару десятков самых грязных слов, что только ей вспомнились.

— Вот теперь тебя в скудной речи не обвинишь, — проговорил Раманд, задумчиво оглядывая вырванные из земли кости.

Неугодная косилась на брошенную на землю стрелу, что испускала серый дымок. Так и истает, уже не опасная.

— Я буду просить у богов не милости за исполняемый долг, — тут же запротиворечила она собственным словам, — а даров!

— Твое право. Просить мы все горазды, — пробормотал хозяин Аркоста.

Яревена почесала нос. Нужно или не нужно думать о том, что она избежала смерти? Нужно или не нужно благодарить? Не захотелось, не стала. У черной магии часто бывают ловушки. Попалась и ладно. Жива ведь.

— Что теперь? Жечь? — спросила она как ни в чем не бывало, скрывая трясущиеся руки за спиной.

Даже избавив землю Аркоста от скверны, нельзя кости оставлять вот так лежать. Солнце их не уничтожит.

— Задохнемся, — бросил Раманд, выискивая что-то по сторонам.

Отыскав подходящую ветку у молодой вишенки, он оторвал ее от дерева, избавил от листов, одним ударом выбил сердцевину, а еще двумя сделал дырочки.

Подул в наскоро сотворенный свисток, Яревена прислушалась к длинному протяжному звуку.

Хозяин Аркоста призвал птиц. Целую стаю пернатых. Разномастных, со всей округи. Они вертели головами и таращились глазами-бусинами на людей. Он поднял руку, и первая птица опустилась ему на ладонь. Без всякой жалости, не медля, он вонзил поднятую с земли кость той в крыло. Птица закричала от боли, забилась, но взлететь без приказа не могла.

Раманд, покончив, отбросил пернатую на землю, та судорожно била единственным здоровым крылом. Пришел черед следующей. И следующей.

Яревена отвернулась, не смогла смотреть. Какие-то секунды, а под ногами уже сотня или две искалеченных крылатых. Все они кричали от боли. Их крики могли поспорить с теми, которыми она была проклята всю свою жизнь. Затошнило.

— Прошу прощения за нелицеприятное зрелище, — произнес Раманд без дрожи в голосе, без сожаления.

Он продолжал как палач, привыкший к своей работе.

— И за жестокость тоже извинись, — сдавленно проговорила Яревена, боясь смотреть прямо на него. Она боялась увидеть его в другом свете. В искаженном. Да в свете ли он?! — Не понимаю, зачем так. Можно ведь иначе…

— Это хорошо, — сказал Владыка как-то странно, вонзая очередную кость в очередное крыло. — Если вдруг поймешь, то знай, ты вошла в число тех, кто познал силу, а вот душу, скорее всего, спасти не смог.