Вернувшийся

Каждый шрам — шаг, каждый шрам — след. Страшно представить, откуда и как он вырвался. Боги увели его из Калеодона, но до этого восемь лет…, а потом? Куда повели его низложенные? Какими дорогами водила его судьба?

— Все в прошлом, — сказал Раманд, глядя на своего Свидетеля. С чего в ней эта чувствительность? Точно не ей переживать за своего хозяина. Она сама бы его и придушила, если бы сил хватило. Шедшее вперед время должно наращивать в ней раздражение из-за невидимой цепи, вместо этого… она пытается понять.

— Время — как река, если не унесет с собой, так загладит.

Раманд не был уверен, что ему это нужно. Его с трудом понимали боги, как он должен будет что-то объяснить смертной?

— Вы знаете… хотя, конечно, знаете, — сбивчиво говорила Яревена, не возвращая своего взгляда к Раманду. — Для богов не существует ни прошлого, ни будущего. Время для них — вода, и они внутри нее, а она вокруг них. Им доступно намного больше, чем нам, но они все равно беспомощны.

— Потому что это не совсем точное определение, — произнес он.

— Время для них действительно нечто единое и всеобъемлющее, но оно для них — океан. Они видят только то, до чего дотягивается взгляд. До всего остального нужно плыть, но вода есть вода, она не постоянна, она перемещается, и иногда волны накрывают с головой.

— Тогда они должны путаться больше, чем мы, — изрекла неугодная.

— Они и путаются.

— Боги! — фыркнула бывшая жрица.

— Вы недовольны и смертными, и бессмертными, — лицо Раманда смягчилось от еле заметной улыбки.

— Потому что никто не разбирается в судьбе, никто не справляется с ней. Болтаемся как щепки в бурной реке. Прошу, скажите, что встречали в своей дороге и тех, кто противоречит этому.

— Вы противоречите, вы со всем справляетесь, — честно ответил ей хозяин Аркоста.

Яревена посмотрела на свои руки и сцепила те в замок перед собой.

— Нет. Я лишь делаю вид и запрещаю себе жалеть о содеянном.

Это была первая слабость, в которой она призналась кому-либо. Никто не знал.

Она молчала, зная, что стоит сказать хоть слово, как ее тут же уничтожат, заклюют, омоют презрением и утопят в насмешках. Стоит сказать хоть слово, и внутри все пошатнется. Пока делаешь вид, что сильная, сама невольно веришь в собственную ложь. На том и держишься изо дня в день.

Гордыня подтолкнула ее к опрометчивости, гордость не позволяла сдаться, когда шаг уже сделан. Раманд мог это понять.

— Чар-Оват? — спросил он, рассматривая руки неугодной.