Возвращаться плохая примета

Можно встать и укутать его одеялом.

Устало загремела ведром, поливая из ковша дрожащие руки и умывая лицо. Утерлась вышитой ширинкой и присела в изголовье. Коснулась ладонью влажного лба - и провалилась в мягкий лесной мох.

Звонкий смех несся отовсюду, в вершинах сосен гулял ветер, солнечные лучи резали глаза. Я летала и кружилась в этом ярком свете, вольном ветре, в аромате колючих зеленых ветвей. Кружилась и пела, громко пела от радости и счастья. Звала смех к себе, а потом, уставшая и переполненная светом, упала на зеленую перину, с которой взлетела, и обняла весь мир.

Проснулась я от голодного бурчания в животе и от аромата горячих булочек, плывущего в воздухе. Уютно поежилась под лоскутным одеялом - красота!

Потянулась, расправляя сведенные сном конечности, и тут же услышала голос Руимы:

- Проснулась? Вставай давай! Обед на столе.

Вскочила,удивившись той радости, которую вызвал во мне этот голос, и вышла в кухню как была - растрепанная, в мятом платье, с отпечатком подушки на лице.

И замерла неловко - за столом, накрытым нарядной красной скатертью, сидела Руима и грызла пряник, запивая чаем. Подле нее примостился вчерашний воин, а на лавке для больных полусидел красивый молодой парень с длинными каштановыми волосами и прихлебывал из глиняной чашки бульон.

Усмехнувшись, травница сказала:

- Все в бане приготовлено, только гребень возьми. Смой с себя остатки чужой хворобы, чтоб не вернулась.

Смутившись еще больше, вернулась в горницу за расческой и поспешила через огород к бане.

Баня полыхала жаром, знакомые горшочки стояли на подоконнике, а в сенях лежало чистое льняное платье и передник. Быстро помывшись, вернулась к столу. Голова кружилась от аромата выпечки, а живот недовольно бурчал.

Молодой воин махал мечом во дворе. Завидев меня, он низко склонился, едва не задев лбом колени. Я шарахнулась. Что это с ним?

Вран сидел в будке, но странное дело - даже не вышел поздороваться. Только глаза блеснули из тени, а потом он опустил голову и обреченно закрыл глаза, как в прежние времена.

На меня повеяло хорошо знакомой не собачьей – чисто человечьей неизбывной тоской.

Мне стало грустно. Захотелось его погладить, перебрать густую остистую шерсть. Шагнула было к нему…и остановилась. Фантазия какая-то - очеловечивать собаку!

Вошла в дом и удивилась еще больше - пожилой воин поднялся из-за стола, освобождая почетное место. Склонившись в поклоне, он пересел к уже вновь лежащему раненому.