Капойо

Сколько можно мучиться?

Милый, мой милый, родной, сердце моё ты забрал... Аяна закрыла глаза, и короткими фразами в три звука кемандже плакала о её пути, который должен был закончиться, но всё тянулся и тянулся, бесконечно.

Но мелодия не была бесконечной. Она повисла над столами, как дым благовоний Фадо, как рассветный осенний туман долины Фно, и постепенно растворилась в вечерней дымке. Аяна подняла наконец голову, резко встала, прошелестев подолом, и ушла, подхватив плащ и гребень и даже не заглянув в кружку, которую Кайзе выставил на стойку.

Она даже не могла вспомнить, бросали ли туда монеты.

Её провожали молчанием. В комнате запоздало всплыло воспоминание о деньгах, но сил не было. Она отдала свою душу этой песне.

Она убрала кемандже и легла рядом с Киматом, обнимая его. Сыну будет больше двух лет, когда Конда вернётся. Когда он вернётся.

Тёмная пепельно-серая вязь арнайских букв, стекающих по плечам и спине. «Мирное ткачество да прославлено будет, стремись к свету и добру, и да услышь других и говори с ними на своём пути».

Она медленно читала слова, выбитые под его кожей, ведя по пепельным буквам кончиками пальцев, а он поправлял её, смеялся от щекотки или блаженно потягивался. Потом он перевернулся на спину и смотрел ей в глаза, и зрачки были как две бездонные пропасти во мгле.

Аяна открыла глаза. Было совсем рано, но тут и светало тоже рано. Она обхватила себя за плечи и сидела, слушая храп Кадиара и Харвилла и тихое сопение остальных.

Она оделась и спустилась к колодцу.

Во дворе было пусто. Ташта дремал в небольшом стойле. Аяна походила туда-сюда, рассматривая каменную кладку стен и брусчатку двора, но сон не возвращался, казалось, наоборот, только отступил.

– Можно мне ачте, пожалуйста, – попросила она у служанки, которая протирала посуду несвежей серой тряпицей, стоя у больших открытых полок.

– О, ондео! – обрадовалась та, и Аяна вспомнила, что нужно смыть краску с волос. – Ты вчера забыла выручку. На.

Она нырнула пол стойку и звякнула ключом, потом выпрямилась, ставя перед Аяной кружку с грошами и медяками.

Они обе вытянули шеи, склоняясь над кружкой.

– Тут серебряный, – сказала служанка удивлённо, когда Аяна сосчитала монетки, двигая их пальцем. – Ничего себе.

Аяна погрызла нижнюю губу, ссыпая всё в кошель на поясе.

– Этого всё равно мало.

– Для чего мало?

– Для жизни. У вас тут всё очень дорого. Я проезжала места, где две миски каши стоили грош. У вас одна миска стоит десять. Я не знаю, что мне делать.