Предания серебряной птицы (Сны хрустальных китов том 1)

Потому-то не серчай на него, Эритель, не обижайся. Не со зла Османт частенько на тебя дуется, а только от большого переживания. Помни: мы твоей семьёй были, ею же навек и останемся.

Тогда слова Мирдара тронули юношу. Но на королевну глядя, засомневался он. Пусть и заботились о нём, как о настоящем принце, да только внутри себя одну мысль берегли оба Родимовича. Что явился к ним Эритель гостем нежданным, да отнял часть того, что им по праву принадлежало. И что как бы не рядили его в наряды Сартийские, богатые, а так бедняком приёмыш и останется.

Не ровня им, чей дед, и дед их деда, и десятки поколений до них восседали на престоле княжества.

Думы эти тяжкие пригнули младшего княжича к лошадиной шее, да так под перестук копыт и трель какой-то пичуги он задремал. И сквозь сон, и без того чудной, доносился до него колокольным звоном голосок Ёнвилль. Кажется, она смеялась. И звала его по имени, но очнулся Эритель лишь тогда, когда Искристый остановился как вкопанный, в третий раз подбросив седока задом.

- Ты прямо как маленький, - спрыгнув на землю, Османт оглядел заспанного братца.

- Здоров дрыхнуть. А ночью чем занимался?

- Спал, - так же, на сартийском огрызнулся в ответ юноша. Не стал правды рассказывать, что до рассвета глаз не смежил, всё в голове перекручивал да переворачивал, о доме родном вспоминал. – Неужто пора?

- Всё, - подтвердила Ёнвилль. – Дальше пешком. Лошадей лучше расседлать. Они привычные, никуда не убегут. Пусть пока попасутся.

- А волки? Или там, какие-другие хищники? Не задерут ли? – с опаской подходя к вороному спереди, спросил Эритель.

– Хотя да, к такому злыдню они вряд ли сунутся. Эй, эй, не балуй! Нет, кажется, эта скотина меня невзлюбила.

Конь заржал, всем своим видом показывая, что тут он с княжичем согласен. И, вообще, лучше этому хилому человечку держаться от него, Искристого, подальше. Сейчас он только за перчатку тяпнул, оставляя в ней рваную дыру, но в следующий раз уж точно парочку пальцев перекусит, словно тонкие морковные корешки. Ёнвилль покачала головой, и пока обиженный гость в сторонке шипел сквозь зубы, принялась что-то выговаривать вороному на беренийском.

Может, тоже бранилась, или, наоборот, уговаривала зловредное животное потерпеть и больше не покушаться на княжичьи ладони – не понять. Напевный язык горцев превращал даже отборную ругань в музыку, а уж в устах девушки любые слова звучали сладко.

- Он сказал, что больше не будет вас кусать, - обернувшись к мужчинам, заявила, наконец, Ёнвилль.