Когда луна станет рыжей

Тот от неожиданности непроизвольно дернулся, тут же потянулся навстречу и с жаром принялся целовать Карла, вцепившись рукой в затылок. Вторая была по-прежнему прижата к полу. Но это совершенно не мешало прижимать к себе давно потерянного и так внезапно снова обретенного дорогого ему человека. Не мешало прикасаться губами к шершавой обветренной коже на щеках, к тонкой полоске старого шрама на скуле, царапаться о жесткую щетину на подбородке, проводить языком по жилистой шее, обводить выпирающий кадык, снова подниматься вверх и ловить горячие потрескавшиеся губы, вспоминая их, казалось, навсегда забытый вкус.

— Может вернемся на кровать? — целовать Гейзенберга после стольких лет было, несомненно, приятно, но легче он за это время не стал и сейчас под немаленьким весом позвоночник вполне ощутимо вдавливался в паркет.

Карл вскочил на ноги, протянул руку, помогая Уинтерсу подняться, потянул на себя и рухнул на кровать, увлекая Итана за собой. Теперь он оказался сверху. Так стало даже удобнее, можно было прижаться всем телом, улавливая сквозь грудную клетку, как гулко стучит сердце, а может, сразу оба, попадая в такт.

Этот стук, резонируя, отдавался в висках, бился внутри черепной коробки, расплывался волнами по телу. Под него было так уютно лежать, одной рукой зарывшись в жесткие волосы, а второй оглаживая по бедру, и целовать, словно не было этих, разделивших их лет, не было долгих мучительных дней, недель и месяцев неизвестности, не было той нелепой глупой ссоры. Впрочем, ссора пусть будет, раз из-за нее Гейзенберг в итоге остался жив.

— У тебя, вроде, при перемещении рога были? — Итан с трудом отлепился от Карла и теперь сосредоточенно ощупывал его спутанные чуть влажные патлы.

— Иллюзия, — заржал Гейзенберг, — хмырь тот обеспечил «правдоподобным антуражем». Пока из пентаграммы не выхожу, рога во всей красе видны и хвост на заднице телепается. А как только ты меня из нее вытаскал, так все и пропало. А ты думал, мне за это время рога наставить успели?

— Ага, и хвост прирастить, — Итан снова потянулся к жестким, насквозь пропахшим табаком и крепким алкоголем губам.

Рога, хвост, да хоть перья на жопе — ему было абсолютно все равно, какими украшениями обзавелся Гейзенберг, если он сам, собственнокарлово сейчас находился здесь, в его постели. Абсолютно настоящий, живой, горячий, местами даже слишком.

***— Слышь, Уинтерс, а ты помнишь, что сказал, когда тащил меня из того чертового танка?

Они стояли на балконе, глядя, как внизу город медленно гасит огни.