По морям; По земле; В небесах… Одиссея капитана Станислава

Затем, чтобы не ждать долго и мучительно, я кого-то ударил, но ошибся — не знал, насколько долго и бесперспективно можно умирать. Очень короткое время я мог удержать себя на ногах. Потом понял, что упал. Сразу несколько человек начали бить меня ногами. Они валяли меня по палубе, и я с каким-то садистским удовлетворением знал, что всё скоро закончится. Довольно странно, но я вроде бы со стороны наблюдал, как чёрный ромлянин хватает меня за волосы и, упираясь в грудную клетку, тянет, а потом с гордостью демонстрирует клок моих рыжих волос.

Затем мне их начинают пихать в рот, я кашляю и задыхаюсь. Всем смешно. Мне уже совсем не больно. Наступил полдень.

Боб следит, как моют палубу, Рамзес тащит половики, Полина читает исторический роман, Тед чистит старые ружья. Наверное, мама на небесах, сейчас вспомнила обо мне, Станислав, вероятно, уже провёл корабль и принимает меры предосторожности, на случай, если я заговорю…

Они могут не волноваться. Все, что во мне, там и останется. Надеюсь, что осталось немного.

У меня туман в голове и всё как во сне. Периодически на меня льют воду и потом опять бьют. Глупо столько бить. Я не чувствую ударов. Потом во мне зарождается мысль: «Почему? Почему я так долго не могу умереть? Мама,мамочка, зачем ты родила меня таким сильным?».

Наконец, бесконечный день уходит на отдых. Удары стали реже. Все устали.

И вот, из сладкой истомы сна я, выныривая, слышу нежный голос профессионального карателя Триумвирата:

— Мальчик имеет много сил. Он хорошо подготовлен.

Меня сажают на скамью, поливают водой, дают пить и, кажется, даже одевают. Потом куда-то несут или ведут. Через какое-то время до меня доходит, что мы едем. Едем в закрытом экипаже мимо мраморных палаццо Тиберия, увитых бувенгилией и плющом, мимо фонтанов и статуй. Скорее всего, это бред, я надеюсь на агонию, скорей бы. Оказывается, умирать не страшно и, скорее всего, легко. Ещё вдох и всё.

Нет. Передо мной качается грязно-салатовая стена, на ней какие-то красно-коричневые точки. Я протягиваю к ним руку, и они оставляют маленькие дорожки.

Наверное, это кровь. Интересно, чья? Может, моя? Как она оказалась на стене?

Долговязый монах инквизитор приказывает мне сесть на корточки и встать десять раз, я его не понимаю. Он бьет под колени, и они сгибаются сами. Ну и сразу бы так показал, зачем говорить-то. Я падаю...

Другой предлагает воды и спрашивает насколько мне плохо, может, нужен врач?

— Где у тебя болит, сын мой?

Я не могу определить где.