Встрепенувшееся сторге

О сенпае таких слов и быть вовсе не может – комплект всего, что нравилось мне: творчество, трудолюбие, ответственность, чувство юмора и любовь к чтению. Идеальный букет. Но Лето понимал меня лучше, был терпимее, относился ко всем, буквально ко всем моим странностям и недостаткам ровно так, словно они и не являлись никогда чем-то плохим. Даже во время расставания он понял меня и принял моё желание.

Голубоглазый красавец так же добр ко мне, но часто я становлюсь слишком юной для его уровня, и к моему обычному поведению порой он не может привыкнуть.

Наверное, если бы я к кому-то обратилась за советом, мне бы сказали, что это нормально, но я чувствую себя так, будто пытаюсь воткнуть кухонную вилку в розетку.

При том я и этот человек, как вижу я, представляем вместе живописную картину, как два кота на крыше сказочной ночью, усыпанную звёздами.

Я будто слишком привыкла к Лету, и я закончила свой инцест с ним, начав здоровый (не по объёму) роман (не по типу отношений).

Уныние – самый отвратительный из грехов, хуже него только обжорство, и то не всегда.

Уныние приходит, когда стены закрывают тебя от всего остального.

И это то, что всегда со мной, словно мой личный плюшевый медведь.

Пока я это писала, очевидно, я пребывала в неком меланхоличном состоянии, но, к счастью, я уехала с той станции, однако, отрывок пусть всё-таки будет, хотя я и не люблю этих розово-лиловых соплей. Пишу как в тринадцать.

Неосознанность Таси

Вален-Вилль: голова Таси, далее – исполинский белый лес при Вален-Вилле, улицы города, «Red Light Secrets».

«Как у тебя дела?» – заглянувший и заменивший лампу дневной свет с протянутой сухой тёплой рукой иногда может изменить всё. Нет никакого сторге, нет никакой любви, пока есть уныние. Из него вытекают одержимость, жажда внимания от одного человека, ревность, жадность. А то доводит до преступления. Иногда это состояние вторгается резко и незаметно, будто даже беспричинно. «Любите меня!» – думает человек, который не способен на самом деле здраво рассуждать и отвечать на чужую любовь.

Он ходит по английскому вечнозелёному лабиринту, почти в тумане. Шершавая бумага старых книг не возвращает кончили его пальцев к реальности, поскольку слова просто не доходят до его сознания.

Робб будто равнодушно продолжал жизнь так, как и привык это делать, но, по правде, прятал всё в себе. Селестия, точно принцесса в замке, сидела в той части башни магов, где обычно находились осуждённые за что-то.