Ночная

В его спокойствии было что-то неестественное и очень знакомое – точно так же принцесса рассказывала, что ее собираются похитить ради именитого потомства с хорошей родословной. – Граф считал, что удержать в плену мужчину будет гораздо сложнее и меня нужно убить, пока я не привел за собой подмогу. Сошлись на том, что меня бросили в защитный контур; найдется покупатель – продадут, нет… - Оберон раздраженно дернул плечом и потер лоб, словно главный магический канал у него саднил, как у меня в первые недели после травмы.

– Госпожа Сабинн уже была там. Из того, что я успел подслушать, можно заключить, что спит она не меньше двух суток. Вряд ли такое мощное сонное заклинание развеется само. Ее нужно доставить к целителям, пока не поздно.

- Тебе ведь так или иначе придется открыть портал для Рэвена, - напомнила я, выбирая соломинки из волос Ясмайн. Это было отличным поводом не поднимать глаза. – Помолвка уже завтра. Можно переправить Ясмайн вместе с ним.

- Эйв, - с нажимом окликнул Рэвен.

Я вынула очередную соломинку – сероватую, сухую и старую – из золотистой прядки.

Я занята. Очень. У меня сестренка пострадала. И картина мира.

- Ее лучше отправить прямо сейчас, - возразил Оберон, явно принявший сторону брата. – Двое суток с замедленным метаболизмом и под ментальным воздействием – это серьезно. А я смогу заодно забежать к дяде и доложить, что происходит.

«И хоть немного восстановиться, прежде чем телепортироваться в третий раз за час», - мысленно закончила я и выпрямилась, позволяя забрать у меня Ясмайн.

Оберон был удручающе прав. Медлить не стоило.

А тянуть кота за хвост и никак не решаться обговорить все произошедшее было унизительно и бесчестно. Рэвен ничем не заслужил такого отношения.

С чего начать, я не имела ни малейшего понятия. Оберон, до того умело заполнявший неловкое молчание рассказом о графской башне, исчез в портале – и теперь я могла только жалобно смотреть снизу вверх на Рэвена и Раинера, как нашкодивший щенок – на строгих хозяев.

Храмовник, все еще огорошенный новостями о границах своего благоприобретенного певческого могущества и порушенными планами на дальнейшую жизнь, молча стоял у занавеси на входе, прислонившись плечом к косяку. От него помощи явно ждать не стоило. Не усугубил бы…

Рэвен предпочел усесться на краю, свесив длинные ноги. Он не пытался ни привычно приобнять меня, ни притянуть ближе, ни даже просто прикоснуться. И это, наверное, уже говорило само за себя.