Ночная

Десятник бросил быстрый взгляд на своих людей, проверяя готовность (мою бы проверил!) и всадил лом в щель, с треском высадив крышку.

Нахцерер надсадно заорал, вытянув тощую шею, и попытался выбраться наружу. От его крика у меня волосы встали дыбом. Я с испуганным писком кинула монетку в разинутую пасть и шарахнулась назад, но запнулась и упала на соседнюю могилу, своротив надгробие.

В небо ударил столп радужного света. Мертвец испустил совсем нечеловеческий, отчаянный вой и рухнул обратно, царапая костлявыми пальцами собственную глотку.

По окрестным надгробиям заплясали жуткие тени острых кривых зубов.

- Руби голову! – тоненько завопила я, едва разобравшись, в чем дело.

Ничего рубящего в руках у Раинера не оказалось, но удар ломом по горлу, по крайней мере, прервал мертвецкий вой.

- Руби голову! – повторил десятник, и ближайший храмовник легко соскочил в могилу и одним движением перерубил нахцереру шею, даром что освященный клинок казался таким небольшим и изящным.

Крови не было. Еле справившись с подгибающимися коленями, я подошла ближе и подобрала со дна гроба погнутую медную монетку, стараясь не смотреть на перекошенное криком, осунувшееся лицо мертвеца. Из-под изорванного зубами савана зазмеилась, сползая вниз, дешевая цепочка с бронзовым солнцем. Я зачарованно уставилась на него; а потом нервно сглотнула и подняла глаза на бледного десятника.

- Что пошло не так? – нарочито спокойно уточнил Раинер, оттеснив меня от гроба. Один из храмовников деловито поднял за волосы отрубленную голову и сунул в мешок.

- Это была не та монета, - нервно сглотнув, отозвалась я, заранее представляя истерику по поводу «Не верьте женщинам!» в храме.

Но Раинер не спешил рубить сплеча.

- То есть как не та? – переспросил он. – Свет был тот же, как тогда…

Я помотала головой и неожиданно для себя осела в грязь, безуспешно пытаясь подавить всхлипы.

- Не та, - тихо повторила я. – Эту он готовил для второго…

Раинер, убедившись, что голову спрятали, а тело, перевернув, начали заново закапывать, осторожно обнял меня за плечи.

В жесте не было никакой чувственности – просто поддержка, но я все равно сначала воспротивилась, напрягшись, как уличная кошка, которую пытаются взять на руки. Раинер, не настаивая, отстранился, и тогда я сама привалилась к его боку.

- Смотри, - постепенно успокаиваясь, заговорила я и вынула обычный храмовый медяк, ловко прокатив его меж пальцев.