Ночная

За обескураживающей честностью пряталась лисья наблюдательность, превращающая его прямолинейность и открытость в отличный инструмент по завоеванию чужого доверия.

Применять его десятник не стеснялся.

- Я подумала, - старательно подбирая слова, заговорила я, - кого могли похоронить без савана? Горожане всегда следят за соблюдением обрядов, и, кроме того, если бы у Гранда была возможность участвовать в организации погребения, уж он бы озаботился сделать все, как положено.

- Мы не знаем, покидал ли колдун город, - медленно сказал десятник.

– За ним никто не следил, а жил он за стеной и мог уйти в любой момент куда угодно.

Я поморщилась. Раинер явно понял мою неозвученную мысль, но не хотел признавать, что это может быть правдой.

- Второй бокор был неосвещенный, судя по монетке, и храмовые каратели не всегда сжигают до костей, как Гранда… - упрямо продолжила я.

- Я понял, - перебил меня Раинер. – А теперь прикинь, что будет, если город узнает, что в эпидемии чумы виноват храм, а не бокор.

- Ну, на некоторое время вы останетесь без пожертвований, а в отдаленных районах разгромят пару мелких святилищ, - признала я.

– Но болезнь остановится, разве не это сейчас главное?..

- Храм никогда не останется виноватым! – холодно оборвал меня десятник.

Я замолчала.

Да, я привыкла считать местных зашоренными мизогинистами, сдвинутыми на вере в светлое Небо и панически боящимися Темного Облака. На религию я смотрела со здоровым прагматизмом человека, выросшего в светском государстве и, кроме того, отлично понимавшего, что Облако было не Темным, а всего-навсего плотным – над Хеллой такое уже лет триста висит, и ничего.

Но на Хелле любым фанатикам успешно противостояли маги. Шестьдесят процентов населения, в той или иной степени наделенные даром, были весьма весомым аргументом в вопросах религиозной терпимости. А здесь магов жгли на кострах – и вполне успешно выдавали это за высшее благо: чем меньше становилось магов, тем светлее было Небо.

Попробуй я заикнуться об обратном, начни расшатывать столпы местного мировоззрения – и храм первым забудет о выданном мне свитке с милостью синода.

А если первой до меня доберется разъяренная толпа, то о храмовых карателях с их традиционным подходом к излишне инициативным женщинам я буду вспоминать с нежностью.

Раинер понял это куда раньше меня, и в беспорядках в отдаленных святилищах был заинтересован еще меньше, чем в моей смерти. Оттого и не спешил поддерживать не то что мои идеи – даже разговор.