Проклят тобою

А на тысячной — почувствуешь себя дуррой и поймёшь, что сидеть в башне было лучше.

Бесконечная лестница — надёжнее любой охраны. От витков кружится голова.

Я останавливаюсь на отдых ещё несколько раз.

И вот, наконец, последняя ступенька, а за ней — площадка, небольшой холл и дверь.

Шаг через порог, и мы на воле.

Звуки леса оглушают меня, солнце слепит. Но я счастлива, я так невероятно счастлива, будто сорвала джек-пот, выиграла гран-при престижного конкурса… Подставляю лицо под душ солнечных лучей, позволяю ветру путаться в волосах, пью воздух…

А потом — смеюсь, смеюсь, смеюсь.

И кружусь, раскинув руки.

После кроваво-красного мрака дневной свет — нестерпимо ярок.

Тэнг-драм вторит мне из слинга нежным звоном.

Некоторое время Гарда не трогает меня, позволяя насладиться свободой — долгожданной, выстраданной, наконец обретённой. Но через несколько минут трогает за плечо и говорит:

— Пора ехать, моя госпожа.

Киваю и оглядываюсь: охота рассмотреть место моего затворничества. Моя тюрьма, теперь уже бывшая, похожа на маяк.

Длинный, метров двадцать конусообразный «ствол», а наверху — круглая башенка. Как палец каменного великана торчит посреди леса. Шпиль-коготь скребёт ярко-голубое небо или грозит ему. Невесёлое зрелище.

Подхватываю край юбки (всё-таки ходить в таком одеянии не очень удобно), и устремляюсь следом за Гардой. Мы спускаемся с пригорка к дороге, и я цепенею. Потому что зрелище, открывшееся взгляду, невероятно: в возок, похожий на почтовую коробку с окошками, запряжена пара громадных голенастых… кур!

Их гребни, серёжки и лапы — коралловые, тело же покрыто не перьями, а пушистой белой шерстью.

И, вроде бы птички горды своей работой, они, несмотря на упряжь, задирают головы, тихо квохчут, будто переговариваются, переминаются с ноги на ногу. Сбруя поблёскивает позолотой и драгоценными камнями.

Смотрю на них, как заворожённая.

— Королевские упряжные броллы, — комментирует Гарда. — Гордость правителей Атомики. Ещё ваш прапрадед первых приручил и запрягать их начал.

Теперь весь дворец увлёкся птицеводством.

Очень похоже. Папа тоже всю жизнь мечтал о птичнике. Смотрел в интернете всевозможные интересные породы домашних птиц. И нас заразил. Мы со Стасом страстно хотели белых павлинов. Чуть не купили птенцов.

— А это безопасно? Ну, ездить на них?

Кучер, сидящий на облучке — важный, в красной ливреи — лишь хмыкает, услышав мои слова.

— Кажется, госпожа, вы обидели сейчас Домина.