Белые крылья зиккурата

Намэ ловко взобралась по ней и крикнула сверху:

— Подержите! Если буду падать с такой высоты — не успею раскрыть крылья.

Дайнэ послушно обхватил её за талию. Запах специй и цветов стал ещё сильней. Узкие бёдра Лиры замерли почти у самого его лица, а сама намэ принялась копаться в узкой щели где-то под потолком. Инаро терпел.

— Ага! — наконец воскликнула Лира. Под потолком что-то щёлкнуло. Вспыхнули искры.

На мгновение Дайнэ ослепил яркий свет, и только шестым чувством он ощутил, что Лира падает. На него.

Лестница зашелестела, задвигаясь обратно в стену. Аран-тал по-прежнему ничего не видел, зато отчётливо ощущал горячее тело намэ в своих руках, её бёдра, плотно прижатые к его животу, стук сердца — своего или чужого, он не знал.

— Фух, — выдохнула Лира и, оттолкнувшись от пола, встала. Провела ладонью по панели, и свет стал тускнеть. — Смотрите: слева направо — сделать ярче, справа налево — наоборот. У вас есть такие же шкафы, как у меня, и информационный блок. Показать?

— Не надо, — глухо ответил Дайнэ, одёргивая свою мантию, которая на взбунтовавшемся теле отказывалась лежать благородными складками.

— Хорошо, — намэ улыбалась, и когда Дайнэ посмотрел на неё, эта улыбка ослепила его пуще всяких светильников под потолком. — Тогда я приму душ и поднимусь наверх, хочу понаблюдать за небом в телескоп. За мной ходить не надо! — поспешно добавила она, заметив, что Дайнэ напрягся. — Спите. Обещаю, что возьму с собой плед.

Лира подхватила с кровати одежду и вышла за дверь.

Конечно, Дайне не послушался. Стоило Лире покинуть комнату, как он ощутил себя на удивление одиноко. В то время, как большинство крылатых находило лекарство от этой болезни в тепле и внимании единомышленников и братьев по храму, Дайне чувствовал себя отличным от остальных с тех пор, как определился его жребий. Единственным, кто был готов выслушать его мысли на протяжении долгих лет оставался мастер Эрайе. Дайне знал, что Эрайе был одним из тех, кто закладывал программу его генокода.

Намэ признался в этом не сам – о таких вещах говорить не полагалось. Но в то время как остальные ученики храма учились танцам и пению, Дайне учили видеть и слушать. Он знал, что среди старших мастеров всё не так гладко, как принято показывать на фестивалях и мессах. То и дело в их разговорах проскальзывали упоминания некой «четвёртой касты», но стоило кому-то предложить обсудить дело подробней, как все замолкали.

Дайне по-своему любил наставника и уважал.