Мой кровный враг

Я ей пишу время от времени, чтобы знала, что жив-здоров. Может, она и отвечает — только я не остаюсь на одном месте так долго, чтобы дождаться письма.

Алан помолчал.

— Может, оно все и к лучшему. Пятому сыну все равно ничего не светило, а так — лучше, чем наемником.

— «Так» — это как? — поинтересовалась я.

— Странствующим целителем. Сам себе хозяин.

Я вытаращила на него глаза.

— Целителем? Не знахарем?

— Обижаешь, — ухмыльнулся он. — Зелья, конечно, тоже собираю, как без них. Но настоящие, зачарованные, не просто травки.

Хотя без травок тоже никак, само собой. При болезни королей, например, хороша вишня, а при долгой хандре — зверобой…

— Но почему? — не удержалась я от любопытства. — Ты мог бы наняться в любую знатную семью, или в любую из столичных лечебниц. Не пришлось бы… — Я осеклась.

— Ходить в латаных штанах? — рассмеялся Алан. — Невелика плата за свободу.

— Свободу?

— Конечно. Нанявшись к какому-нибудь лорду, я стал бы прислугой. Пусть очень дорогой и образованной — но все же прислугой, пусть почти равным— но все же «почти».

Тем, кто полностью зависит от жалования и настроения господина. Захочет — заплатит. Захочет — велит прогнать. А так я сам прихожу в замок и спрашиваю, нужна ли помощь целителя. И если нужна — остаюсь. На своих условиях. И ухожу, как только перестаю быть нужным.

Он улыбнулся.

— Может, лет через десять, когда я стану старой развалиной…

Я фыркнула. Лет через сорок — может быть.

— …такая жизнь мне надоест, и я променяю ее на теплый угол и каждодневную похлебку, — продолжал Алан, словно не заметив моего смешка.

— А пока— я свободен как ветер, и меня это устраивает. Собственно, потому я так уверенно и напрашивался в попутчики — мне все равно, куда идти. Везде будут больные или раненые… а сейчас так особенно.

— Война же закончилась.

— Ой ли? — протянул Алан. — Очень многие решили под шумок прихватить соседских земель. А теперь хозяева собираются вернуть их обратно — и далеко не все пишут прошения королеве. Да и болезни… в войну желудочный катар кажется мелочью, поболит — и перестанет.

А потом оказывается, что совершенно ничего невозможно есть, кроме жидкой каши. И так со всем. Работы хватит, куда бы мы с тобой ни пошли.

— Мы с тобой? — подняла бровь я. — Разве мы уже идем вместе?

— А разве нет? — Он обезоруживающе улыбнулся. — После того как я, можно сказать, душу излил, меня отвергают?

Я почему-то смутилась.

— Дело не в тебе, дело…

— …во мне. Когда так говорят, дело обычно оказывается как раз таки «в тебе».