Ну, здравствуй, муж!

К ним и вела едва видимая колея.

– Куда? – пограничник брезгливо оглядели плохонькую одежду путника. Раздвоенный язык, на мгновение показавшийся изо рта воина, дал знать, что застава принадлежит оборотням из рода Змеи.

Мальчонка вжал голову в плечи и торопливо слез с повозки, собака же наоборот ответила громким лаем. Из щели в земле, откуда совсем недавно вылезли пограничники, тут же показалось жало стрелы, давая пришлому понять, что рука затаившегося воина не дрогнет.

– Дяденьки, будьте милосердны! Отпустите! Мне на ту сторону надо! – затараторил мальчишка, падая ниц.

– Зачем тебе туда? – носок пыльных сапог пнул под ребра, заставляя мальца поднять голову. Одежда пограничников была такой же выцветшей, как и полуденное небо.

– Мой господин велел груз сдать и тут же вернуться. Вот и стреноживающий амулет навесил, чтобы далеко не убег, – раб оттянул ворот рубахи. В шею больно впилась тонкая красная лента. Ярмо раба – действенное оружие против побега.

– Что везешь? И кто твой господин? – пограничник с сединой в бороде, сдвинув шапку на затылок, оттер пот со лба. Второй, более молодой и ретивый, не дожидаясь ответа, рванул тряпье, что прикрывало груз. Рвотный позыв тут же заставил сложиться пополам.

– Что это? – седой воин, повидавший на границе всякое, сделал несколько шагов назад и закрыл нос рукавом.

– Последнее желание казненного. Казим–палач приказал останки в Шаму везти, на родину толстяка. Тут недалеко… хат Чижим, что на берегу Язуцы, – мальчишка поднялся на ноги и, стремясь как можно быстрее спрятать свою жуткую поклажу, накинул ткань на труп. Острые лопатки раба проступали даже через задубевшую от пота рубаху. Тощий, чумазый, да еще с таким страшным попутчиком.

Назойливое жужжание мух и тошнотворный запах не делали службу приятнее.

– Казим–палач говоришь? – пограничник, не желая подходить ближе, подозрительно прищурил глаза. – Что–то я давно не слышал, чтобы он промахивался…

– В этот раз не повезло. Толстяк же, поэтому Казим–даг и не рассчитал. Вот если бы топором, а тут… – мальчишка склонил голову к плечу и вывалил язык, будто сам болтался на виселице. Потом грустно вздохнул. Еще бы! Хозяин не справился, а расхлебывать приходится ему, рабу.