Любовь и вороны - 3. Поводок для волка

— У тебя есть все причины меня ненавидеть, — наконец, глухо проговорила она, что-то рассматривая на полу и упорно не глядя мне в глаза. — Я понимаю… Я все понимаю. Но пойми и ты. Тогда я не могла поступить иначе. Лари моя…

— Не называй меня так! — хрипло прорычала я.

Теперь детское ласковое прозвище царапало слух, вызывая болезненные спазмы в животе. Как будто кто-то рядом провел ногтем по стеклу.

— Я получила дозволение вернуться в стаю, — продолжила объяснять мать, словно не услышав моего выкрика. — Видишь ли… Я — двоюродная племянница Гортензии.

Пусть дальняя, но родственница. В юности меня выгнали из стаи.

— Я помню, — поморщившись, перебила я, испугавшись, что в противном случае вновь услышу печальную историю моей матери.

В детстве она не раз рассказывала мне, чем ей пришлось пожертвовать во имя любви к обычному человеку. Стая не простила этой связи и предложила ей убираться на все стороны. А вскоре ушел и мой отец, должно быть, подумав, что слишком поспешил связывать себя семейной жизнью со всеми вытекающими из этого обязанностями.

— Тебя выгнали потому, что ты сглупила забеременеть от сына мельника, — добавила я.

— Не совсем, — чуть слышно обронила мать, по-прежнему не поднимая на меня глаз. Сбивчиво залепетала: — Твой отец… На самом деле, он оборотень. Просто… Нет, он не был женат, но помолвка… Этот брак был бы весьма выгоден стае в целом. Потому Гортензия так сильно рассердилась, когда узнала про нас. Особенно когда я отказалась прерывать беременность. Я так надеялась, что он последует за мной.

Что мы начнем новую жизнь вне стаи. И он, вначале, вроде как согласился. Однако когда я родила — то он ушел. Вернулся в стаю. Я не могу его судить. Точнее, сейчас не могу. Его невеста была не чета мне. Из богатой семьи. А мы, лишившись поддержки стаи, перебивались с хлеба на воду. Конечно, достаточно скоро он начал скучать по прежней беззаботной и сытой жизни.

Мать замолчала. Подняла руку и тыльной стороной ладони утерла слезы.

Было ли мне ее жалко? Да, безусловно. Но еще жальче мне было себя.

Точнее, ту перепуганную молодую кошку, весь мир которой в одночасье рухнул. Поэтому я лишь крепче стиснула кулаки.

— Тогда мне казалось, будто мое сердце навсегда разбито, — сухо продолжила мать. — Что я больше никогда не сумею никого полюбить. Первое время он помогал мне. Присылал деньги. Достаточно денег, чтобы мы с тобой ни в чем не нуждались. Но я ничего не брала. Я бы не взяла от него и черствой корочки хлеба. Эти подачки унижали и оскорбляли.