Серебряные нити

Забыв обо всем, он кинулся на выручку. Земля обжигала ноги даже сквозь плотную многослойную кожу: того и гляди, сапоги вспыхнут.

Девица оказалась совсем девчонкой, легкой, как пушинка. Разглядеть получше помешала боль – раскаленный берег прожрал-таки подошву, и парень с воплем кинулся наверх, козлом прыгая по выжженной земле. Ноги не загорелись, но подошвы у сапог больше не было, ступни жгло немилосердно, а спасенная красавица даже не шевельнулась, так и лежала в его руках, крепко прижимая к груди свой мешок.

Действительно красивая, тоненькая, как молодая ива, и бледная слишком: снежно-белая кожа, почти бескровные пухлые губы, маленький острый носик, лицо круглое.

Не царевна, со Златовикой тягаться никто не мог, но тоже хороша на диво.

И ни одного ожога, вот что странно.

Засмотревшись, парень совсем позабыл о выроненном клубке, а тот не стал дожидаться нерадивого хозяина – уже катился на волю, по черному берегу к огненной реке.

Спохватился горе-спаситель поздно. Лишь вскрикнуть и успел, прежде чем волшебный клубок с серебристым перезвоном нырнул в пламя.

– Дорого же ты мне досталась, – процедил он, глядя на спасенную девицу уже безо всякого восторга.

Стоять дальше, как дурак, в испорченных сапогах было без толку. Возвращаться? Без клубка он не найдет дороги. Ничего оставалось, как потопать к частоколу. Только предложить хозяйке в обмен на помощь больше было нечего.

Ноги болели, но парень старался добраться поскорее: девица никак не приходила в себя, хорошо хоть дышала, тихо-тихо. Вдруг помрет?

Частокол тянулся далеко вдоль леса и был обычный, только высокий очень.

Никаких тебе черепов, насаженных на колья. Никакого потустороннего света. Даже ворота были простые, без резьбы, без украшений. Он точно туда пришел?

Припомнив все, что рассказывала в детстве нянька, парень набрал воздуха в грудь и завопил:

– Госпожа Костяная Нога, отворяй, гость пожаловал!

Сперва за частоколом было тихо, а потом ворота распахнулись, без единого скрипа, явив совершенно кошмарную старушенцию. Бесстыдно простоволосую, в некрашеной неподпоясанной рубахе*, скрюченную из-за горба.

На морщинистом лице выделялся огромный нос крючком и выцветшие, выбеленные временем, глаза. Ни капли приветливости в них не было.

Обе ноги у нее были обычные, не костяные. В дорогих сафьяновых сапожках, совсем как у матушки. Куплены те были за баснословные деньги у саргонского купца, но то в Тенеграде, в столице. Откуда такая обувка у бабки-то?

– Чего надо, грубиян? – прокаркала она.