Серебряные нити

В нем не было ни намека на осуждение, и Мора, успокоившись, зарылась в платья. Среди них не нашлось привычных ей: ни одного цветочка не вышито, не украшено ни единой жемчужиной. Совсем неказистые нижние рубахи из грубого льна. И верхние не сильно от них отличались: лен да шерсть, только одно из золотистого солнечного шелка, его Мора и выбрала.

А, обернувшись, поймала насмешливую улыбку той, высокой, которой велели проводить ее, пропавшую, впрочем, быстро, но ощущение, что над Морой издеваются, осталось.

Схватив рубахи и сапожки, она выжидающе уставилась на служанок, и те повели ее обратно во двор, в баню.

Но пройти с ней в парную Мора не позволила – не хватало еще, чтобы ее снова веником хлестали.

– Подождите меня здесь, я быстро, – попросила она и, скинув с себя грязное, захлопнула за собой дверь.

В парной было нечем дышать – влажный воздух невидимой рукой стиснул горло, а от запахов разнотравья закружилась голова, но Мора нарочно глубоко вздохнула, стараясь привыкнуть.

Мыла здесь не было, зато на лавке лежал какой-то корешок, в котором не сразу удалось признать мыльнянку.

Что с ним делать, кто бы ей объяснил?

– Гляди, – внезапно раздалось из-за двери. – На ней была чужая мужская рубаха и плащ нашего ярла. Раньше он девок домой не таскал. И нашел же страшилище. Волосья свалявшиеся, бесцветные. Тощая, как доска, бледная, как навья, только глазищами черными мырг-мырг. Ведьма, что ли? Околдовала его.

– Тебе-то что, Ружа? – ответила вторая. – Ну притащил. Может, такую ему захотелось.

– Мужик не пес, на мослы не бросаться не должен. Зачем ему эта худющая? Вдруг она больная.

Говорили девицы шепотом, но Мора, со своими обостренными чувствами, слышала их прекрасно. И не знала куда деваться. Ладно, решили, что ярл привел ее для себя, но… ее считали уродливой!

– Больную сразу к Тойво бы потащил. Не зыркай на нее, постыдись. Кто она – не наше дело. Но руки у нее, пусть грязные, а к работе не приучены. И спину она держит как княжна.

– Тю! Видали мы таких княжон.

Мора сердито опрокинула на себя ковшик с водой и чуть не задохнулась – до того та была горячей.

Скорее бы вымыться и уйти, слушать, как ей ее поливают грязью… откуда силы на это взять?

– Если б знатная была, – продолжила та, наглая, которую называли Ружей, – князь бы приказал кладовые открыть, чтобы она ткани выбрала на платья. А он готовое велел прислать, чужими бабами одеванное. Ишь, вцепилась в шелковое, как клещ. Да ей и не к лицу будет цвет этот. А мне идёт. Гляди-ка.