Сказка зимнего перекрёстка

Никто и поинтересоваться не подумал: может, что случилось ввечеру? Смерд, сносящий оскорбления, насмешки и несправедливость сеньоров безропотно опустив глаза, так странно и отвратительно преображается, когда находится кто-то, кого он сам может оскорбить или унизить. Они бесились вокруг и ненавидели его за одно то, что он шел меж ними, как отрекшийся монарх, и обращал на них внимания не больше, чем на лай трусливой своры. Чернь не прощает не подкрепленного силой высокомерия, и впечатление было такое, будто их окатывают помоями из каждого палисадника.

Их. Потому что кто-то, заприметив ее, не преминул и в ее направлении выплеснуть лохань зловонной грязи, сходившей здесь за юмор. Схватив Марка за руку, чтобы зримо утвердить меж ними общность и то, что теперь он находится под ее защитой, Агнес всем корпусом развернулась к толпе. Получилось внушительно.

– Слушайте, вы! – рявкнула она. – Я – дочь герцога д’Орбуа, и этот человек дважды спас мне жизнь. В моих глазах он стоит больше, чем вся навозная куча, в которой вы копошитесь.

Или я ошибаюсь, или вам давненько не приходилось платить за непочтение?

Это был единственно верный ход. Взять их можно было только на отчаянный блеф. Они смирели, когда на них поднимали голос и топали ногой. Предполагалось, что тот, кто так делает, имеет на это право. А кроме того, житейский опыт подсказывал, что за обиду, причиненную герцогской дочке, настоящую или мнимую, сенешаль замка д’Орбуа с отрядом кнехтов не поморщившись спалит деревушку.

Молчание распространялось по мере того, как передние передавали напиравшим задним ее слова.

– Овцы ваши целы, – сказал Марк в наступившей тишине. – Кроме этой.

Он опустил свою ношу у ног. Малорослый коротышка Пожоб, веснушчатый и бледный, с лицом как из сырого теста, всплеснул руками и запричитал, кляня недогляд пастуха. Марк скрестил на груди руки и стоял опустив глаза. Где, скажите на милость, вы видали смерда со скрещенными на груди руками? Это поза королей. Терпел, поняла Агнес.

Еле терпел. Судя по впечатлениям минувшей ночи этого Пожоба он шутя вбил бы в землю по пояс.

– Я виноват, – сказал он. – Однако, как мне кажется, девушка дороже овцы.

– Да, – резонно возразил Пожоб, – но дочка-то герцогова, а овца – моя!

– Ее можно выходить, – решительно вмешалась Агнес, – если кормить травой из рук, как кролика. Ножка срастется.

– Ах, мадемуазель, – отмахнулся Пожоб, – кто с ней возиться-то будет? Теперь разве только забить. Так это...