Сказка зимнего перекрёстка

Навек разочарованный и раздосадованный отсутствием сына – равно заинтересованного в благе д’Орбуа единомышленника, привыкший видеть вокруг себя бабские склоки и более или менее умелые интриги, цель коих состояла в том, чтобы выдвинуться на передний план его благосклонности, он не лелеял и робкой надежды хотя бы в одной из своих дочерей обнаружить благородные качества, искони именуемые “мужскими”.

Несмотря на повседневно испытываемую досаду, Камилл д’Орбуа любил своих дочерей. Реальная угроза потерять Пышку взвинтила его до прежде неведомой ноты.

Пропавшая, подвергшаяся неведомым опасностям, быть может, сгинувшая навсегда, она внезапно стала для него самой дорогой из цветника. Он не привык выказывать бурных чувств, считая эмоциональность верным признаком дурного тона, и только сам знал, какой камень свалился с его души, когда к прочесывающему лес поисковому отряду, при коем сам он находился неотлучно, прискакал гонец с доброй вестью. Дочь нашлась, не претерпев физического ущерба, и герцог д’Орбуа, отец, вдруг словно рухнул с огромной высоты. Сутки бессонницы и треволнений не прошли для него даром, герцог чувствовал себя опустошенным и больным, и то, как он сидел сейчас в покойном кресле, окатываемый волнами жара, смачивая губы пряным горячим вином, было не прихотью вельможи, нежащегося в уголке модной сарацинской роскоши, перенесенной под давящие своды романского замка, но простой потребностью немолодого перегруженного организма.

Его благородный, хотя и несколько тяжеловесный профиль, просившийся на медаль или монету, и квадратом выстриженный лоб казались последним отголоском эпохи римского владычества.

Вокруг, в той или иной мере согреваемые пламенем очага, пятнистыми островками лежали вздрагивающие во сне охотничьи псы: из тех, кто от него зависел – самые верные. Изысканные складки дорогой, отороченной золотом туники тонкого черного сукна текли по неподвижному грузнеющему телу. Не имея в данную минуту нужды держать голову прямо, он погрузил отягощенный шейной складкой подбородок в меховую опушку теплой мантии. Он не привык вести с домочадцами серьезные разговоры, тем паче – разговоры по душам. Он уделял им ровно столько своей жизни, сколько, по его мнению, они стоили, и если одиночество точило его, то – подспудно. Друзей у него не было. Союзники и вассалы глядели на него с равным выжидательным интересом: их расположение и верность диктовались выгодой, какую они получали за его, Камилла д’Орбуа, счет, да еще в немалой степени его военной силой.