Наследие снов

Что ж, теперь и эта Реальность знакомится с загребущими лапами этого создания?

На самом деле я их не делил. Реальности, в смысле. После того, как я обрел способность оборачиваться в альбатроса, я стал иначе смотреть на миры, которые не должны были никогда соприкоснуться. Но что-то соединило их – два разных мира, две далёкие друг от друга планеты, в сотнях световых лет друг от друга.

Про световые годы мне рассказывал Командир. Он вообще очень много знает об этом. Я уверен, он бы никогда не стал Командиром Гамидов, если бы не был так умён и силён.

Хотя, что это я. Командир заслуживает своей должности.

Тьма не умеет ходить между мирами. Вообще, мало кто из того мира ходит, это если совсем точно. Но те, кто умеют это делать, никоим образом не принадлежат никакому из этих миров всецело. Скорее, они принадлежат обоим мирам понемногу.

Я рассуждал и раздумывал, намахивая крыльями километры. Скоро граница, натянутая и острая, которую не чувствуешь, пока ты человек. Но волшебные существа, типа меня, в которых есть капелька необъяснимой магии, которой напитан тот мир, чувствуют эту границу так, как чувствуешь упругий хлёсткий воздух в арках между домами.

Или даже в тоннелях.

Её не видно, но её чувствуешь, и словно преодолеваешь сопротивление, когда пересекаешь эту грань.

Граница уже была в зоне видимости, когда я понял, что там, дома, сияет яркое закатное солнце. Это было прекрасно – плавный переход из бури в алый закат притягивал взгляд, и я почти не ощутил перехода.

И уже здесь, приближаясь к материку, я начал обдумывать, как мне лучше рассказать Хорусу обо всём.

Пространство – это такая штука, которая предполагает, что в нём что-то должно находиться. Хотя бы просто воздух, пустое место, ничего. Но там, где исчезли тела, пахло чем-то сладковатым.

Так пахнет смерть, или даже, погибель. Что-то, что всегда присутствует там, где есть жизнь, а потом на её месте образуется смерть.

Очень странный и пугающий запах, от которого по спине непреднамеренно бегут мурашки, и холодеет кожа на груди.

Я уже видел императорскую башню, но всё равно мне было очень неприятно. Я представлял, как я рассказываю Императору всё, даже про запах, который мне чудился, и видел, как хмурится его лоб, как сужаются глаза, и как его голос становится хриплым.

Он стал таким после того, как эта женщина сломала его сердце.