Может, случай нам...

Странно. Прошло больше тридцати лет, а где-то очень глубоко... на самом дне бабьего нутра я чувствую горький укол. Однако он быстро затягивается и забывается при мысли о том, какие мы все были дураки, взрослыми себя возомнили и крутыми... Глупости делали одну за другой.

— А если бы я простила? Почему не рассказал?

Саша поднимает на меня взгляд, в котором стыд и грусть заливает насмешка.

— Вот сама и скажи... простила бы?

Я вынуждена согласиться с очевидным.

— Нет. По крайней мере, тогда.

— Вот так-то. А ведь я тебя очень сильно любил.

Очень боялся, что роман закрутим и все испортим. Мозгов не хватит... А все равно испортил. Любовь — штука для взрослых.

Саша бросает стаканчик в урну, засовывает руки в карманы куртки и открыто смотрит мне в лицо. Я ловлю себя на том, что вот так же разглядываю и его. Он мог тогда все скрыть, я бы ничего не узнала... Или все могло бы закончиться грязно. Генка или та безымянная «фигня» могли рассказать кому-то. Все бы вылезло, и тогда что? Тогда я бы точно вспомнила его при сегодняшней встрече, но кофе мы бы не пили.

— Я теперь все помню, — говорю я, — что скучала сильно, даже пыталась найти. Думаю, что и забыла я тебя, скорее всего, нарочно. Сильно старалась и даже преуспела. Особенно фамилию. А когда появились фейсбуки и одноклассники, то уже и не нужно было.

— А я после выпуска знал о твоих делах еще года два, пока ты не перестала с подругами переписываться. Общие знакомые иногда могли обронить что-то типа: а вы слышали, что Мишка в аспирантуре теперь, или там.

.. Верушка в Хакасию уехала, а Кирка замуж вышла, в Москве теперь живет.

— А мне только один раз Гулька сказала, что видела тебя в Новосибирске на защите.

— Ну, тебе тогда было не до меня... — Саша смеется и забирает у меня пустой стаканчик, который я машинально скомкала до неузнаваемости. — Хотел дочку Кирой назвать, но подумал, что это тоже на измену похоже.

— У тебя совести больше, чем у ста людей вместе взятых. Почему?

— Это не совесть. Как бы тебе объяснить.

.. Другим-то соврать можно, а себе как соврешь?

На последних словах ему приходится перекрикивать очередное объявление о том, что двери закрываются. Очень они нам мешают разговаривать. Но мы упорно не уходим из этой аллеи желтых колонн, как будто это может навсегда прервать наш разговор.

— А жен твоих как звали. Я знаю из них кого?

Он смеется.

— Звучит так, будто я многоженец. Это были разные периоды, и я тоже был разный. Нет, я первую уже на работе встретил.