Никаких ведьм на моем отборе!

— И вы только что признались в незаконной покупке. Это две недели общественных работ, — поведал мне собеседник. Я недовольно поджала губы, мысленно же вознося хвалу богам. — Но почему-то мне кажется, что вас перспектива убирать задний двор тюрьмы недостаточно печалит.

— Очень печалит, господин маг, — торопливо выдала я. И добавила: — И я буду жаловаться! Меня, честную горожанку, как какую-то ведьму… Унизительным способом…

— Идите, — отмахнулся от моих воплей маг и одним движением смахнул в мусорную корзину флакончик.

Тот, который я просила вернуть, между прочим! — Или мне вас проводить?

Просить дважды не пришлось. Мои пятки сверкнули на пороге, и я в считанные секунды сбежала вниз по лестнице, даже не уточнив, когда предстоит явиться, чтобы начать отрабатывать свой долг.

Знала бы я, к чему это приведет, — обязательно бы вернулась. Но я не знала и в приметы не верила (по крайней мере в некоторые), а потому бежала вверх по улице, чтобы, махнув извозчику, уехать подальше от бывшего оплота инквизиции, ныне существовавшего под названием Биленской службы по контролю за одаренными и их деятельностью.

Увы, интерес службы одним контролем за зарегистрированными одаренными не ограничивался, потому никто не рисковал лишний раз не то что проходить под окнами милого белого здания с лепниной, но даже проезжали здесь исключительно с ветерком и в темное время суток.

Пожилой извозчик, определенно занимавшийся сим полезным ремеслом не в первом поколении, притормозил у моего подвала всего на пару секунд, сорвавшись в путь, едва моя нога коснулась брусчатки.

Именно что нога — одна, правая. Левая же была вынуждена выпрыгивать из экипажа на ходу, чтобы не умчаться в неведомые дали. Поморщилась, ибо так и не сумела привыкнуть к этой столичной привычке торопиться всегда и везде.

— Явилась! — поприветствовал меня такой родной — за полгода, что я снимала комнату, успела с ним сродниться — скрипучий голос старой карги с первого этажа. Увы, она даже ведьмой не была, чтобы пожаловаться на нее страже, а дурной характер отчего-то не считался преступлением.

— И вам не хворать, — улыбнулась я в ответ, выдавая самую добрую из всех своих профессиональных ухмылок, и прошмыгнула вниз.

Увы, снимать чердак я не решилась, хоть и очень хотелось. Свобода манила, любимая метелка укоризненно взирала на меня из угла комнаты, периодически напоминая о себе внезапными обрушениями себя или вещей, пристроенных на соседний с ней стул.