В стране бескрылых

— Да вы там, у себя в горах… Как, по-твоему, девка показывает парню, что он ей мил? Не ведаешь? Вот то-то. А я тебя научу. Ежели просто морду от тебя воротит или там треснет веретеном по хребту — это всё так, ерунда. А вот когда прям при всех крикнет: «Дурак ты, Радька!» да влепит пощёчину — это значит, уж точно любит.

И Радим расплылся в счастливой улыбке. А Идрис подумал: «Прав отец: то, что пьют эти люди, нельзя даже пробовать, если не хочешь лишиться разума».

В казарме свободный от службы народ веселился, празднуя помолвку княжны.

А какой же праздник без самобульки? Конечно, Идрису тоже налили. По вкусу пойло оказалось прегадким, но на душе от него заметно полегчало, а тело разогрелось так, что мокрая одёжа совершенно перестала беспокоить. Пять чарок были выпиты одна за другой, потом Радим притащил откуда-то инструмент со смешным названием «гусль» и заявил, что Идрис просто обязан исполнить для своей невесты величальную, потому как это особый тормальский обычай. А он, Радим, обещает всячески тому помочь.

Спустя ещё пять чарок Идрис с Радимом и его гуслью стояли под окном девичьего терема со стороны зверинца (Радим сказал, так подальше от окон зловредной няньки). Старому Ельменю они разъяснили, как могли, что собираются спеть для княжны, потому как это особый горский обычай. Смотритель хоть и хмыкнул неодобрительно, гнать парней в шею не стал. Предупредил только, что в случае чего выгораживать их не будет.

А ещё пару мгновений спустя Красу разбудила песня. Кто-то нетвёрдой рукой наигрывал на гуслях прихотливый чужеземный мотив и пел голосом, не лишённым приятности:

— Очи девичьи похитили, играя,

Сердце бедное. Я от любви сгораю

И мечтаю видеть хоть на миг

Твой прекрасный, ненаглядный лик…

— Да что же это такое, — пробормотала Краса, засовывая голову под подушку.

Однако певец не унимался, продолжал выводить жалобно и нежно:

— Звёзды, падая, качают ветви сада.

Здесь живёт моя душа, моя услада.

Я под окнами стою один в ночи…

— Выглянь, милая, не то не замолчим! — закончил куплет другой голос, стоило первому в нерешительности подзатянуть паузу.

— Убью придурков, — проворчала Краса, натягивая на себя сверху второе одеяло.

Но тут к ночным музыкантам подоспело подкрепление: в зверинце завыл ухокрыл.