Моя мама - ведьма

– Кар-р-ра за людское колдовство в Махавир-р-ре одна.

– А за похищение сына раджа – совсем другая, – улыбаюсь невозмутимо, – не волнуйся, Каркуш, если мне и будут рубить руку – только вместе с головой.

– Тогда чего тор-р-рмозишь? Взр-р-рывай стену! – в первый раз вижу птицу с настырностью упыря. Хотя определенно соображает он неплохо.

Гляжу на него в упор. Вздыхаю.

– Нельзя мне бежать. Я положилась на волю раджа. Произнесла древнюю формулу. Если сбегу – он мне может на расстоянии щелчком пальцев сердце остановить.

– Пр-р-рям щелчком?

– Ну, мне так рассказывали, – развожу руками. До демонстрации Аджит не дошел.

Ворон смотрит на меня. Сначала в одну сторону голову повернул, потом в другую. Видимо, понял, что с любой его стороны я – дура полнейшая, возмущенно что-то каркнул и с крайне оскорбленным видом полез в сумку обратно. Нет, ну правда, как я так его проворонила? Он вон как елозит, только зад свой пернатый втискивая в растянутую горловину. Загадка! И ведь не расколется, гад нещипанный!

Интересно, как там Вик? Вышел ли у него разговор с отцом? Честно говоря, я бы в такой ситуации все-таки сначала оторвала его беспутную башку.

Пришила, а потом оторвала еще раз. Потому что ну… Чокнутый же парень. В чужой стране, в чужом городе, да еще и там, где полным полно не особенно лояльных к нелюдям колдунов – он решил отправиться на долгую прогулку.

С другой стороны…

Пусть бы Аджит мне сейчас голову отрывал. У меня же эти два дня были – как маленькая вырезка из несбывшегося сна.

Я была со своим сыном. Спала рядом с ним. Обнимала. Смотрела, как он улыбается. Господи, да я же даже на встречу с ним не рассчитывала.

В глухой камере, не пропускающей магию ни снаружи, ни изнутри, любому человеку ей одаренному спаться будет тяжело. Потому что магия – само движение, сама жизнь, её нельзя ограничивать четырьмя стенами крохотной каморки.

Я сплю и вижу Вика. Моего прекрасного мальчика с ясными глазами. Только почему-то в таком виде его вижу, в каком ни одна мать рада не будет наблюдать свое дитя.

Бледный, изможденный, высохший, как молодое деревце, чьи корни съели грызуны. Он тянет руки ко мне, и я к нему тянусь – чтобы поделиться силой, поделиться жизнью, все ему отдать – он же моя кровь, для него мне ничего не жалко. Вот только между нашими пальцами – как ни тянись, несколько дюймов сухой земли. А в мое тело какие-то лозы шипастые въедаются и тянут, тянут прочь.

Я просыпаюсь от собственного крика. Пытаюсь отдышаться.