Леди исправляет прошлое

Я осторожно обхватываю пальцами рукоять, тяну на себя. Сперва мне кажется, что лезвие застряло наглухо, но кольцо отзывается, правда, не привычным теплом, а, наоборот, холодом, и клинок ложится в ладонь. Клеймо гаснет.

Протяжный вздох, подобный тем, что преследовали меня на тёмной тропе, и скелет рассыпается в муку.

— А-пчихи!

— Пфф!

Не обращая внимания, я возвращаюсь к менестрелю и уже гораздо увереннее вытаскиваю второй клинок. Куда их девать, кстати? Пока что я оба держу в руках, будто воительница, ага.

Тёмная госпожа тоже поднимается.

Как она с закрытыми глазами ориентируется?

Шагнув к менестрелю, она отвешивает черепу самую настоящую оплеуху. От удара череп перекашивает, и я жду, что он покатится по камням, а то и вовсе разобьётся, но нет. В месте прикосновения появляется шелуха сухой кожи, подобие плоти. Выглядит… отталкивающе, неприятно, но не сказать, что страшно. Похоже на кожуру, наверное.

Скелет медленно поднимает голову. Я отступаю на шаг и утешаю себя тем, что скелет явно ручной, без позволения госпожи меня не тронет.

Но всё равно я пячусь.

В глазницах пусто, но скелет, как и девушка, прекрасно ориентируется в пространстве. По крайней мере госпожу он опознаёт сходу и мягко перетекает из положения сидя на колени, склоняет голову. Да, уже не череп, но ещё и не лицо. Скорее мешок из грубой кожи с прорезями для глаз. Брр.

Зато ни запаха, ни гнили. Всё чистенько. Я бы могла коснуться без омерзения.

— Эм… А куда ножики деть?

— Я слишком люблю его игру, чтобы отпустить, — невпопад отвечает тёмная госпожа, она так и не представилась, не предложила, как к ней обращаться, если не называть “госпожой”.

— Ножики… брось. Или забирай, если хочешь.

Хм… Я аккуратно кладу их в угол, потому что мне они, наверное, не нужны. Что я с ними буду делать? Или…

Поколебавшись, я прячу клинки в зеркало.

Тёмная хихикает, она явно заметила мою уловку.

Она усаживается на шёлковый ковёр, не беспокоясь об истлевших тряпках, подбирает под себя ноги и приглашающе хлопает рядом с собой.

Менестрель тотчас садится и, словно, получив команду вольно, тянется, осторожно поднимает инструмент, прижимает к себе.

Я окончательно перестаю бояться. Подумаешь, нежить. И что? Менестрель обнимает лютню как любимого питомца, и это его жест слишком человечен, чтобы продолжать воспринимать мага от музыки инаковым.

В конце концов, разве я не мёртвая, вернувшаяся из-за грани? Чем я отличаюсь от него? Вот-вот.

— Госпожа? — окликаю я молчащую тёмную.