Моя мама - ведьма. Приют для маленьких волшебников.

Что просто научилась перекидываться и все! У редких примеров баньши-полукровок силы нечеловеческой родни чаще всего не просыпаются.

При одном редком исключении…

Я поднимаюсь с земли даже не на корточки — на четвереньки. Потому что тонкий вопль, заставивший меня в эту землю вжаться не затих — юная баньши тянет его на одной ноте. Будто нарочно хочет убедить меня в том, что нечего тут делать.

Как же тяжело отрывать руку от земли…

Как же тяжело переставлять её на десять сантиметров ближе к источнику крика…

С другой стороны — а что мне делать?

Уйти отсюда с чистой совестью? Написать на имя Хозяйки Леса какую-нибудь витееватую записочку в духе наших столичных чиновничих ведомств.

“Возвестую и доношу вашей милости, что найденная мною баньши приручению не поддается!”

Ну нет!

Мама говорила, что нельзя опускать руки.

И сама я просто не могу себе позволить оставить в лесу ребенка человеческой крови. Наверняка же её родители ищут её. А в лесу — живут не только кентавры, но и много других не самых разумных магических и обычных тварей.

Которым очень просто ужалить, укусить, загнать человеческого детеныша в реку или в болото.

И потому я ползу. Упрямо, стискивая зубы, перебарывая гудящую в висках боль.

Она от меня отделается только взорвав мою голову. И никак иначе!

Девчонка снова замахивается на меня — на этот раз я не отшатываюсь.

Острый коготь способный отрезать ухо в размахе легонько чиркает меня по носу. Серьезно?

Это мы прям настолько злые и опасные?

Я все-таки заставляю себя выпрямить спину и сесть на пятки.

С интересом взглянуть в лицо моей страшной угрозы. Угрозы, которая должна скалиться и шипеть как дикий зверь, а у неё на лице только феерическое непонимание. Такое человеческое выражение у такой казалось бы откровенной нелюди!

— Ты не хочешь меня убивать, — говорю я, глядя в черные глаза юной баньши.

Будто по носу щелкаю. И уязвленная этим девчонка вскрикивает громче.

Ох, Иссинь!

Мне казалось, что до этого было плохо, но оказывается — хуже еще вполне может быть.

И тонкая ледяная игла прошившая мою голову насквозь будто утолщается, обрастая длинными шипами. И вот это — боль-боль-боль, жгучая, почти невыносимая, почти такая, от которой даже я готова выть волчицей, почти готова сдаться и никогда не вставать с этого влажного мха. Почти…

Я нахожу в себе силы разжать ресницы. Совсем на чуть-чуть, чтобы слабый солнечный свет не вытопил мои глаза лучами.